Чтение онлайн

И вот Нуждин сказал всхлипывающему Генке:

— А сейчас ты напишешь записку на имя Жукова Д.С., главного инженера шахты № 1-бис. Ты напишешь ему, что выявил участников подпольной организации, и готов сообщить ему имена при личной встрече.

— Но… — слабо вздохнул Генка.

— Не перебивай меня!.. — крикнул Нуждин. — Ты пометишь свою записку задним числом. Скажем, 20 декабря. То есть той датой, когда никого из организации ещё не арестовывали. Записку подбросишь ему в приёмной: они там такую бюрократию развели, такую волокиту бумажную, что…

Генка лепетал:

— Но ведь я не могу выдавать своих товарищей.

— Ах ты дурак! — заорал на него Нуждин, и вдруг, замахнувшись, сильный ударом кулака по лицу, сбил пасынка со стула на пол.

Всхлипывая, вытирая обильно стекавшую из разбитого носа кровь, медленно поднялся Генка, и уставился на своего отчима с самым затравленным, жалобным выражением. Генку всего так и трясло.

— Ну чего ты? — вновь крикнул на него Нуждин. — Чего стоишь то, дурень? О своих товарищах что ли думаешь?

— Ага, — кивнул Генка, хотя думал вовсе не о своих товарищах, а только о себе.

И вновь заорал Нуждин:

— А ну-ка, давай: бери ручку и пиши. Да нос утри! Не хватало ещё, чтобы официальный документ кровью своей пачкал.

И Генка думал уже не о наградах от наших, а о том только, как бы избежать кулаков Соликовского, который — он точно знал это — были гораздо страшнее кулаков его отчима.

И вот Генка уселся за стол, и под диктовку Нуждина начал писать. Но рука его сильно дрожала, и почерк получался совершенно неразборчивым. За это он получил сильный подзатыльник от отчима, и вынужден был начать писать сначала.

И вот, что у него вышло:

«Я нашел следы подпольной молодежной организации. Когда я узнал ее руководителей, я вам пишу заявление. Прошу прийти ко мне на квартиру, и я расскажу вам все подробно. Мой адрес: улица Чкалова, № 12, ход 1, квартира Громова Василия Григорьевича, 20.12.42. Почепцов Геннадий».

Дверь распахнулась, и старшая сестра Вани Земнухова Нина ворвалась в горницу, где собралась вся их семья, за исключением старшего брата Саши, который был в армии. В этот утренний час за столом сидели: Ваня, его, похожая на благочестивую монашку, мама Анастасия Ивановна, и отец Александр Фёдорович. Всю эту голодную зиму болезнь не оставляла Александра Фёдоровича — ему надо было питаться фруктами, ему надо было на тёплый, солнечный курорт, но, конечно, для них, также как и для всех иных честных людей это было совершенно недостижимо. Александр Фёдорович двигался с трудом, часто и тяжело кашлял, но Ваня, несмотря на свою занятость в «Молодой гвардии», находил время помогать ему, ухаживать за отцом…

И вот теперь они собрались за столом. Из колосков, которые Нина собрала прошлой осенью, Анастасия Ивановна напекла оладушков, а в чашки налили молоко. Это после-новогоднее пиршество ещё не начиналось, так как ждали Нину…

И вот она вернулась. Анастасия Ивановна слабо улыбнулась, и проговорила:

— Ну, наконец-то, доченька. А то мы уже заждались…

Но Ваня, внимательно посмотрев в глаза сестры, сразу понял, что случилась беда. Но ему не пришлось задавать вопросов, потому что Нина сама выпалила:

— Говорят: Мошкова и Третьякевича арестовали…

Ваня плотно сжал губы, но больше ничем не выдал своего волнения, своей сильной душевной боли.

Но он поднялся из-за стола, и быстро начал собираться, говоря:

— Теперь мне в городе кое-что разузнать надо, а пир вы и без меня проведите…

Анастасия Ивановна, смотрела испуганными глазами на своего сына, и тихо спрашивала:

— Ведь вы вместе с Витенькой да с Женечкой в клубе работали?

— Да, мама. Но ты не волнуйся. То, что их арестовали — это недоразумение. Я скоро вернусь…

Ваня вышел из дому, и действительно скоро вернулся. Дело в том, что по дороге он встретился с Ниной Иванцовой, которую послали от штаба, предупредить его.

Итак, теперь Ваня точно знал, что Третьякевич и Мошков арестованы. И по слухам уже было известно, что у них в домах и в клубе нашли украденные новогодние подарки. Из этого Ваня сделал вывод, что у полиции, скорее всего, ещё нет бесспорных доказательств причастности их к подпольной организации. И Ваня вспоминал те юридические навыки, которые он получил до войны, на курсах. Он чувствовал, что, если сохранит спокойствие, то сможет доказать полицаям, что ничего кроме банального грабежа, за который их, быть может и высекут и голодом поморят, но потом выпустят, и никаких новых арестов не последует…

И вот он вернулся домой, и начал надевать свой единственный и дорогой, купленный ещё до войны костюм. Этот костюм Ваня содержал в чистоте, и одевал его только в самых торжественных случаях.

Отец Александр Фёдорович от волнений опять расхворался и отправился в свою комнату, а мама спрашивала тихим, скорбным голосом:

— И куда же ты, сыночек, собрался?

— В полицию. Но ты не волнуйся, мама. Я Вите и Жене помогу, а потом вернусь.

— Ох, Ванечка, Ванечка, — завздыхала Анастасия Ивановна, и слёзы покатились по её бледным щекам.

А сестра Нина молвила:

— Сейчас лучше в полицию не соваться. Лучше переждать.

Но Ваня ответил спокойно:

— Вы, родные мои, не волнуйтесь. Они мне ничего не сделают. А товарищей надо выручать. Вспомните хорошую поговорку: «Сам пропадай, а друга выручай». Итак, скоро вернусь.

И Ваня вышел из дому. Но он не вернулся ни в этот день, ни на следующий. Он ушёл навсегда.

Ваня Земнухов был доставлен в кабинет Соликовского. В этом кабинете незадолго до него допрашивали и избивали сначала Третьякевича, потом Мошкова. От них требовали рассказать про подпольную организацию, но они совершенно искреннее уверяли, что на кражу новогодних подарков их подтолкнуло бедственное положение их семей. Привели из камеры изуродованного, но всё же, благодаря стараниями своей матери, уже способного двигаться Митрофана Пузырёва; и тот простонал, что сигареты действительно дали ему «эти дяди».

И всё — дальше дело никак не шло.

Соликовский раздумывал о том, что дальше делать с арестованными. В принципе, он знал, что их ещё будут избивать, их будут морить голодом, но уже чувствовал, что ничего, кроме однообразного повторения истории о бедственном положении их семей не услышит…

И вот ввели Ваню Земнухова. Полицай от самой двери гаркнул:

— Вот привели. Точнее — он сам пришёл. Это тоже из клуба Горького. Художественный руководитель тамошний…

Соликовский уставился своими выпученными глазами на Ваню, и заорал:

— Ну, говори!

И Ваня начал говорить ту вполне убедительную речь, которую он успел составить по дороге в полицейский участок. Соликовский всё глазел своими яростными, безумными глазами на Ваню, и вспоминал, что видел этого юношу на концерте, где он выступал со своими стихами…

Это воспоминание было неприятно для Соликовского. И тогда, и нынче чувствовал он Ванино превосходство, и ничего не мог с этим невыносимым для него чувством поделать.

А Ваня всё говорил и говорил. Он развил перед Соликовским логичную теорию, по которой выходило, что ни Виктор, ни Женя и вообще никто, кроме немецких солдат, которые так неаккуратно поставили свою новогоднюю машину, не виноват в этом деле с подарками…