Чтение онлайн

— Витенька, — вздохнула Аня. — Меня вспомнил…

Анна Иосифовна всхлипнула и вдруг порывисто уткнулась в плечо Соповой. Она шептала:

— Помнит о нас, сыночек дорогой… Только… только…

Она не смогла договорить то, что вся эта записка была запачкана кровью.

Арестованному, и уже сильно избитому Толе Попову, по приказанию Соликовского, устроили очную ставку с Почепцовым. Генка был вполне бодр и сыт, так как полицаи его хорошо кормили, и вообще — всячески подбадривали; уверяли, что он у них хорошо устроиться, и вообще — далеко пойдёт.

В кабинет Соликовского втащили Толю Попова. Его обычно светлые волосы потемнели от спёкшейся в них крови.

Соликовскому очень нужны были показания от Попова, как от руководителя Первомайской группы, так как Генка Почепцов клятвенно утверждал, что, помимо названных им имён, к Первомайцам относились ещё и какие-то девушки, которых он лично не знал…

Хотя, вообще-то, Генка почти наверняка знал, что в состав этой группы входила Уля Громова; но он не хотел её называть, потому что она ему казалась миловидной, и он думал, что после войны с ней можно будет сойтись поближе. Генка вполне искренне верил, что после расстрела Попова, Земнухова и других, Ульяна сможет его полюбить. Он полагал, что даже если Уля и узнает о его предательстве, так он сможет объяснить это, как вынужденный поступок, так как, по его разумению, организацию всё равно раскрыл бы Третьякевич, Земнухов или Мошков. Почепцов, 1927 года рождения, был ещё, в сущности мальчишкой; и это у него была эдакая юношеская, наивная подлость. Он настолько не понимал людей, настолько судил всех по себе, что даже и представить себе не мог, что Ульяна, узнай она о его поступке, не стала бы ничего слушать, а отомстила бы страшно, но достойно — смертью.

Соликовский спросил, указывая на Толю Попова:

— Он?

И Почепцов сказал:

— Ага — это он. Руководитель всей Первомайской группы. Он всех знает…

Так говорил Генка, зная, что, кого-кого, а свою соседку Ульяну Попов, не назовёт. Толя не смотрел на полицаев, но уничижающим взглядом, от которого согнулся предатель, глядел он на Почепцова, и говорил медленно:

— Мы то думали ты человек, а ты…

Соликовский с силой ударил Толю плетью по спине. Тот вздрогнул, через рубашку стала проступать кровавая полоса.

— Отвечать будешь на мои вопросы! — проревел Соликовский.

А Генке вдруг стало жутко. Стараясь не смотреть на Толю, он пробормотал:

— Но ведь как я мог иначе? Ведь я же жизнь свою спасал…

Но больше Толя не удостоил ни словом, ни взглядом.

Почепцова увели, и начался очередной допрос, в котором Соликовский вполне проявил то единственное, что он умел делать, и который закончился также безрезультатно, как и все остальные допросы молодогвардейцев. Изуродованного Толю Попова выволокли из кабинета, и бросили в камеру.

Следующим на допрос вызвали Серёжу Левашова.

Василий Левашов, который присутствовал на последнем заседании штаба «Молодой гвардии» 2 января в доме Анатолия Попова, выполнил последнее указание: уходить из города, и сделал это в согласии со своей совестью. Он вполне искренне считал, что, если останется, то погибнет бессмысленно и бесславно, а если уйдёт, то у него ещё будет возможность отомстить за погибших товарищей (когда он уходил, в тюрьме томились только Третьякевич, Земнухов и Мошков), и ему хотелось верить, что дальше аресты всё-таки не пойдут…

И родители Василия были вполне рады такому решению сыну. Отец его Иван Иванович даже говорил:

— Вот молодец, сынку, что уходишь. А меня, если и арестуют, то потом обязательно отпустит. Я ж в делах ваших никакого участия не принимал.

А родители его двоюродного брата Сергея, уговорили Серёжу тоже уйти из города, ссылаясь на пример Василия. Но Серёжа отвечал:

— Василий, поступил по своей правде, и он молодец. А я поступлю по своей правде, и тоже буду прав.

И воскликнул:

— Не могу я уйти, мне нельзя! Если нужно, я не пожалею и жизни за нашу свободу!

Пятого января Серёжу арестовали. Крепко связали ему руки за спиной, и повели:

— Прощайте, дорогие родители. Знайте, что я вас очень люблю!

Один из конвоировавших его полицаев, размахнулся и со всех сил ударил прикладом автоматом Серёжу по спине, и прохрипел:

— Ну, разго-оворчики! Ишь, разговорчики! В тюрьме-то у нас по другому заговоришь!

Но полицай ошибался. Серёжа поклялся себе, что больше ни раскроет рта. Он знал, что враги будут его терзать, но он считал ниже своего достоинства показывать перед этими негодяями свои страдания.

И он выполнил своё обещание. Как только его ввели в тюрьму, Серёжа совершенно перестал говорить, будто онемел. Он молчал даже в общей камере, окружённый своими товарищами. Сосредоточенно глядел он прямо перед собой или, после допросов, лежал в беспамятстве. Но всегда молча. Даже во время самых страшных изуверств над его плотью он оставался безмолвным.

Соликовский ничего не мог с ним поделать, и это бесило его. Вообще же, всё это с молодёжным подпольем начинало не только бесить, но и пугать его. Арестовывались всё новые подростки, почти ещё дети, но, несмотря на все усилия палачей, несмотря на то, что жесточайшие пытки продолжались большую часть суток, — они не давали вообще никаких показаний, а только насмехались над полицаями и делали патриотические заявления.

И палачи всё чаще испытывали чувство мистического ужаса; всё чаще казалось им, что незримые силы окружали их. И, чтобы заглушить ужас, они старались как можно больше пить самогона…

Серёжа Тюленин выполнил указание штаба, и ушёл из города только потому, что он верил, что сможет в самые краткие сроки пробиться к частям Советской армии, рассказать им о том, что творится в Краснодоне, и уж тогда… Серёжка был уверен, что в таком случае, наши доблестные воины пойдут на этом участке фронта в стремительное наступление, освободят родной город, и вызволят из темницы товарищей. Ну а первым освободителем будет, конечно, он. И в мечтах своих Серёжка то врывался в Краснодон на танке, а то и вовсе — расстреливал врагов сверху, из истребителя…

Серёжку чувствовал ответственность перед каждым участником своей группы, и лично предупредил их, что они должны уходить. Сам он ушёл вместе с Валей Борц, но остальные ребята: Дадышев, Юркин, Сафонов, Куликов, Лукьянченко и Тося Мащенко остались. Они считали, что Тюленин должен был уйти потому, что был участником штаба, а они — рядовые бойцы не могли попасть во внимание полиции.

Как-то раз, прохаживаясь по базару, Радик Юркин повстречался с Серёжкиной сестрой Наташей. Она знала о деятельности своего брата, и даже кое в чём ему помогала. Знала она как молодогвардейца и Радика. Поэтому, увидев его, обрадовалась, отвела его в сторону, где их никто не мог услышать, и там проговорила:

— Радий, я тебе вот что хочу сказать. У нас на чердаке Серёжка спрятал автомат «ППШ» и патроны к нему. Когда уходил, сам хотел забрать, да не вышло. Дома у нас уже тогда полицаи дежурили. Дежурят и сейчас, да только в меньшем количестве; всего двое осталось…

— Автомат — это здорово, — заявил Радик.

— Да, вот я и подумала, что он вам понадобится, — говорила Наташа. — А нам такое оружие хранить весьма опасно. Гады эти постоянно в наших вещах роются; почему до сих пор не на чердак не заглянули — ума не приложу… Грех, конечно, жаловаться, что у нас положение бедственное, ведь и все добрые люди сейчас также страдают; но всё ж Захаров заходил, орал — ругался, что вырастили такого сына, как Серёжа. Грозил: если, что не так, так сразу нас в полицию отправит. В общем, заберите вы этот автомат от греха подальше.