Чтение онлайн

Мария Петровна заголосила было, но сын посмотрел на неё так ласково, будто бы колыбельную спел, и успокоилась Мария Петровна, не голосила боле; понимала: свершается то, что должно свершиться.

Вите Петрову связали руки, и на крепкой верёвке повели рядом лошадью, на которой сидел дюжий полицай.

— Куда ж вы его? — спросила Мария Петровна.

— В Краснодон! — гаркнул по старой привычке полицай (вообще-то, им было указано называть Краснодон старым именем — Сорокино).

А до города Краснодона от посёлка Краснодон было более десяти километров по прямой…

В ту ночь Мария Петровна почти не плакала, но и не спала она совершенно. Страшным пламенем сияли её очи.

Вот, судя по часам, наступило утро. Но на улице по-прежнему было очень темно, и всё выл этот заунывный ветер, и всё неслась по скованному льдом снеговому пласту позёмка.

Мария Петровна приготовила завтрак, завернула его в узелок, и собралась уже выходить, как к ней бросилась Наташа. Девушка плакала, и спрашивала:

— Куда же вы, маменька, в такой час собрались?

И Мария Петровна отвечала ей:

— Иду к сыночку своему, Витеньке, в Краснодон. Покушать ему отнесу…

— Мама, дорога очень тяжёлая! Я с тобой пойду! — воскликнула Наташа.

— Нет, доченька. Ты дома оставайся, сил побереги, потому как завтра у меня сил уже не будет, а пойдёшь вместо меня ты. Ну а вернусь я поздно.

И Мария Петровна вышла из дому.

И вот он путь до Краснодона. Метель совсем дорогу занесла, и никто по ней, кроме Мария Петровны, не шёл. Немцы отступали по другим дорогам, а этот путь никому был не нужен.

Видела Мария Петровна бескрайнее, заснеженное поле, на котором цвета изменялись от светло-серого, до тёмно-серого оттенков, а в небесах с тяжёлым и величественным гулом, на огромной многокилометровой протяжности двигалась страна снеговых туч. Навстречу Марии Петровне неслась позёмка, иногда, стремительно вращающимися вихрями окружала её…

И где теперь в этом мире, который казался уже навеки мёртвым, был Большой Суходол, где Краснодон? Куда идти, когда со всех сторон это поле?.. Но вот впереди торчит из снега, дрожа голыми чёрными ветвями куст, и казалось Марии Петровне, что узнаёт она этот куст — видела его, когда раньше ходила в Краснодон. Стало быть, она на верном пути.

Но как же тяжело продираться сквозь снежные заносы! Ноги вязнут, и снег подбирается к ногам, жжёт ступни; ноги устали, тяжело ими двигать, а путь ещё долгий-долгий. Воет ветер ледяной, шепчет: «…приляг, отдохни, а я тебя укрою тёплым снежным покрывалом, и будешь ты спать долго-долго, сладким будет твой сон, и никто тебя не разбудит, никто не найдёт…»

— Сыночек, — шепнула растрескавшимися, ссохшимися от сильного холода губами Мария Петровна, и продолжила свой путь.

Вон он — следующий кустик, на холме виднеется, до него бы дойти. А вон и террикон виден: далеко-далеко до него, ни один час пути по этому снежному бездорожью, но это ведь уже Краснодонский террикон…

Дошла Мария Петровна до тюрьмы, и отдала дежурному полицаю передачу для сына. А потом пошла назад, в Большой Суходол, и этот путь был таким же тяжёлым, — снег уже занёс её утренние следы.

А следующим утром в Краснодон отправилась Витина сестра Наташа; и в дороге она испытала такие же как и мать муки. Так и ходили они теперь каждый день: то мать, то дочь.

И так казалось, что за несколько этих дней Мария Петровна постарела на многие годы. И даже полицай, который принимал передачу, заметил это, и сказал:

— Твой сын Петров?

— Да.

— Ну ты, мать, постарела, а сынуля твой ещё больше постарел. Сейчас совсем как старик.

Полицай говорил это безучастным голосом, восседая за столом, в служебном помещении и поедая большой ложкой жирную кашу. После каждого слова, он громко чавкал.

— Можно ли мне видеть своего сына? — тихо спросила Мария Петровна.

— Нет, нельзя не положено, — покачал головой полицай, и усмехнувшись, добавил. — Тем более, что он тебя не увидит.

Мария Петровна не захотела понимать полицая, и только потом узнала, что в этот день её сыну выкололи глаза.

В тюрьме посёлка Краснодона заключённых даже не стали делить на мужскую и женские половину, а всех затолкали в одну камеру.

И Лида Андросова, которую втолкнули в эту камеру, не сразу смогла различить тех, кто там находился. Но вот её глаза привыкли к тусклому освещению, и она увидела всех своих поселковых друзей и подруг по «Молодой гвардии»; слёзы навернулись на её глаза, она хотела сказать всем им что-нибудь доброе и светлое, но она видела следы истязания на их лицах, и невысказанные слова застывали в её груди; она смогла только прошептать:

— Милые мои…

И тут увидела Колю Сумского, который лежал в углу, рядом с Володей Ждановым, разодранная одежда которого, также как и Колина одежда вся была пропитана кровью. Но на Колином лице была ещё и повязка. Эта грязная повязка скрывала то место, где должен был быть его глаз, и из-под этой тёмной, влажной повязки медленно сочилась кровь.

И Лида догадалась, что у её милого нет больше глаза. Она сделала порывистое движение к нему, хотела бережно положить его голову к себе на колени, и осторожно гладить его окровавленные волосы, и бережно, стараясь ненароком не причинить ему боль, целовать его в лоб; — ласкать его, Коленьку, которого она теперь любила больше, чем когда-либо.

Но скрипнула дверь, и Изварин провизжал своим бабьим голосом:

— Андросова! Цыкалов вызывает! Ну — пошла!

Он схватил Лиду за её тонкую ручку, повыше локтя, и потащил в кабинет к начальнику поселковой полиции Цыкалову. Это был необычно сухой и длинный мужчина неопределенно возраста. Он весьма походил на мумию, а когда двигался, то из его тела раздавался скрип.

Сначала он заговорил очень вежливо: предложил Лиде шоколадных конфет, но она ответила:

— В ваших подачках не нуждаюсь. На последующие ваши вопросы об организации отвечать ничего не стану. Можете начинать делать то единственное, на что вы мастера, но про «Молодую гвардию» вы от меня ничего не услышите.

Всё же Цыкалов ещё довольно долго уговаривал Лиду к сотрудничеству, потом угрожал и, наконец, свистнул полицаев, и они, вместе с Извариным, начали делать то единственное, на что они были мастера; но Лида сдержала своё слово, и не сказала им ничего про «Молодую гвардию», а только лишь, когда её били — считала удары. А потом и удары перестала считать, потому что потеряла сознание.

Тогда Изварин заглянул в камеру и заорал:

— Эй, Кийкова, Щербакова, выбросите эту комсомольскую сволочь на снег!