Чтение онлайн

Ну а что её, Шуру, ждало после встречи с Майенькой? Ведь и её могли угнать в Германию. Но пусть даже и так — Шура готова была к любым испытаниям, лишь бы не оставлять свою милую подругу, лишь бы быть с нею рядом, и чувствовать это безудержное биение Жизни. Пусть и недолго им жить осталось, но, по крайней мере, эти дни они проведут вместе.

Но вот и встреча столь долгожданная. Подруги бросились навстречу друг другу, и, крепко обнялись.

Шура говорила, немного картавя, что очень к ней шло, наделяя её каким-то индивидуальным, очаровательным шармом:

— Ну вот, Майя, и встретились. Раньше, чем рассчитывали; и теперь, дай бог, уже не расстанемся…

Их не погнали в Германию, а велели расходиться по своим домам. Причём с этой повесткой пришёл от коменданта Новошахтинска полицай — из местных предателей. Но он не умел читать по немецки, и бумажка перешла к Майе Пегливановой, которая, взобравшись на телегу, перевела своим громким и выразительным голосом собравшихся вокруг людям.

Тронулись в обратный путь, но, когда проходили у какого-то маленького хуторка, оттуда выскочил растрёпанный, давно не мывшийся полицай, и, подбежав к одной большой телеге, на которой сидели только женщины и дети, закричал:

— Всё! Приехали! Слезай!!

— А в чём дело? — испуганным тоном спросила одна из женщин, а несколько детишек, из тех что помельче, захныкали.

Полицай усмехнулся, и заорал ещё громче:

— Слезай и всё! Без разговоров! Телега нам нужна, ясно?! Дальше пешком потопаете!

И тогда к полицаю обратилась Майя Пегливанова:

— Эй, выслушай-ка нас!

Тон у Майи был самым презрительным, и она в самом деле презирала этого изменника Отчизны.

Полицай нагло осклабился, повернулся к ней, и выдохнул:

— Ну, чего?!

— А дело в том, что у нас есть бумажка, — всё тем же презрительным тоном говорила Майя.

— Чего за бумажка? — хмыкнул полицай.

— А от начальника! — грозно проговорила Майя.

При слове «начальник» полицай сразу вытянулся; и он спросил испуганно-напряжённо:

— От какого начальника?

— От коменданта Новошахтинска, — бросила ему с презрением Майя.

Полицай аж посерел, и громко щёлкнул челюстями.

Он спросил даже уже и с робостью:

— А можно бумажку то посмотреть.

— Ну посмотри-посмотри…

И Майя протянула ему ту самую, случайно оставшуюся у неё в кармане бумажку, на которой комендант Новошахтинска на немецком языке требовал беженцам убираться восвояси. И Пегливанова совершенно верно рассудила, что этот, чем-то похожий на облезлого, пьяного и побитого пса полицай, просто не может знать немецкий язык. Он и на своём то родном языке изъяснялся с большим трудом. Он повертел в своих грязных пальцах бумажку, и пробурчал:

— Что то я не разберу, чего тут написано?

Майя с отвращением приняла этот сразу ставшую засаленной листик, и продекламировала:

«Людям, которые передвигаются с этими телегами, никаких препятствий не устраивать, а везде их пропуск, и даже помогать, чем возможно. Комендант Новошахтинска, генерал Вильгельм Гад».

Каждое слово вылетало из уст Майя с таким искренним, властным чувством, что полицаю даже и в голову не пришло, что его надувают. И он спросил, уже испуганно, опасаясь, как бы его не наказали:

— А как же вам помощь оказывать?

Тут Шура Дубровина представила, что этот вонючий предатель ещё, чего доброго, вызовется сопровождать их в качестве охранника, и поспешила его заверить:

— Надо просто не мешать нашему продвижению.

И полицай, довольный тем, что так легко отделался, поспешил к тому маленькому хуторку, где, к сожалению, чувствовал себя полноправным властелином.

Отъехали немного, и тогда девушки рассмеялись. Хорошее, солнечное настроение вернулась к ним, но… ненадолго.

После возвращения в Краснодон, для Шуры Дубровиной наступили мрачные дни. Пропала Майя Пегливанова.

И пропала она не в том смысле, что её совсем не было. По-крайней мере, Майя жила там же, где и прежде, и в Германию её пока что не угоняли, а пропала она для Шуры.

Шура хотела живого, яркого общения; хотела создать романтический, неведомый для окружающей её тупости и грубости светлый мир, где главными персонажами была бы она и Майя.

Но получилось вот как. Шура пришла домой к Майе; и они, как это часто было прежде, уселись на маленькую скамеечку в тени от высокого, раскидистого дерева — едва ли не самого крупного, уцелевшего на их Первомайке.

Майя постоянно оглядывалась своими стремительными, пламенными очами — всё высматривала, не идёт, не подслушивает ли их кто-нибудь. Ну а Шура смотрела прямо в милое лицо своей подруги, и жаловалась словами самыми искренними и печальными, из сердца её идущими, что Майя совсем про неё забыла, и что ей, Шуре, без Майи очень тяжело.

А Майя ответила:

— Шура, ведь я собиралась к тебе зайти…

Тут лик Дубровиной просиял, и стал таким же воодушевлённым, как и во время её учёбы в университете. А Майя продолжала:

— Я могла бы и не спрашивать, но всё же: как ты относишься к оккупантам?

— С омерзением, — совершенно искренне ответила Шура.

— Ну, я и не сомневалась… — Майя улыбнулась, но в её глазах всё ещё оставалось стремительное, гневное выражение. — Вот и мы боремся…

— «Мы», — повторила Дубровина.

— Да. «Мы» — это очень хорошие ребята и девчата. Некоторых из них ты хорошо знаешь, но познакомишься с ними ещё поближе, во время нашей совместной деятельности. Для начала, Шура, тебе будет поручено распространять листовки…

И Шура Дубровина, при всей своей огромной привязанности к Майе, отказалась. И она отказалась не потому, что она боялась. Никакие муки и сама смерть не страшили Шуру; ведь пошла же она за Майей по опасным военным дорогам в Новошахтинск, а готова была пойти и на каторгу, и на виселицу. И Шура до самой глубины своей изящной души презирала оккупантов; и особенно — полицаев. Призирала за то, что, будучи людьми, они пали гораздо ниже животных; презирала за их повадки, за их речь, за всё, за всё… Но она отказалась от предложения Майи потому, что не считала, что подобная борьба: с листовками, а потом, по-видимому, и со стрельбой, действительно нужна. Для неё отвратительна была сама суть войны, противоборства, уничтожения; она всеми силами души жаждала созидать; а заниматься разрушением, клокоча этим ненавистным негативом пусть и ко врагу, и, к тому же, заниматься этим рядом с самым дорогим на всём свете существом — с Майей, этого Шура Дубровина не могла принять.