Чтение онлайн

Тюленин кивнул на фигуру пожилого охранника, который медленно прохаживался вдоль амбара, и который был виден только потому, что в руке держал фонарь, который, правда, светил слабо и прерывисто — по-видимому, заканчивался заряд батарейки.

И тут Серёжка достал финку.

— Т-ты что же его… — содрогнувшись, спросил Олежка.

— Да, естественно, я его зарежу, — ответил Серёжка.

— Теперь это, наверное, не впервой, — вздохнул Олежка.

— Да, это мне не в первой, — сдержанно ответил Тюленин.

И вот расползлись в разные стороны.

Пожилой часовой медленно шёл вдоль амбара, и вспоминал жену и своих детей. Старший его сын воевал где-то под Ленинградом; а дочь и младший брат, вместе с женой остались в Германии.

Вдруг сзади раздался какой-то шорох. Часовой обернулся, и тут что-то холодное пронзило его горло. Он хотел закричать, но уже не смог, а только захрипел, и, бездыханный, упал на землю…

А другому часовому, который оставался возле входа в амбар, стало вдруг беспокойно. Он поднялся с бревна, на котором сидел до этого, и окрикнул своего сослуживца.

Не получив ответа, направился к углу амбара, посветил туда фонарём, но никого не увидел. Опять окрикнул уже мёртвого часового, и, не получив ответа, передёрнул затвор автомата.

И тут же сильный удар чего-то тяжелого обрушился на его затылок. Часовой покачнулся, но, прежде чем упасть на землю, всё же успел нажать на курок, и иступлённая свинцовая дробь прорезала стену амбара.

В это же время над задней частью амбара взвились языки пламени. Выскочил Олежка, закричал, радостно:

— Ребята, получилось!

Но, увидев, мёртвого человека поперхнулся — ему сделалось дурно.

Подбежал Серёжка Тюленин, спросил:

— Оружие, патроны взяли?

— Да.

— Тогда, бежим.

Для Серёжки это было обычным боевым делом.

Так Олежка Кошевой доказал свою преданность народному делу, и на следующий день, заикаясь от сильного волнения, произносил клятву вступающего в «Молодую гвардию».

Происходило это в мазанке Вити Третьякевича. Присутствовали: Тюленин, Попов, Земнухов, Громова, Шевцова, ну и конечно же, сам Витя. Он, Третьякевич, комиссар организации, всё время пока Олежка зачитывал клятву, испытующим взором глядел прямо в его глаза, а в конце пожал ему руку, и проговорил:

— Поздравляю, товарищ Кошевой. Отныне ты — член Молодой гвардии.

Олежка пожал руки каждому из присутствующих, а девушек расцеловал в щёки. Ему казалось, что это — самый прекрасный день в его жизни.

В одном из домиков краснодонского района Первомайка жила Евгения Жукова — тётка Коли Жукова, который уже принял клятву вступающего в ряды «Молодой гвардии».

Этот домик стоял в окончании небольшого закоулочка, и к нему редко подходили полицейские патрули. И именно поэтому Коля Жуков посоветовал своим товарищам встречаться в этом уединённом и обычно таком тихом домике.

Что касается самого Коли Жукова, то он, 22-года рождения, до войны учился в Первомайской школе, работал плотником, а затем был принят на работу в Краснодонский народный суд секретарём.

Коля любил музыку, хорошо рисовал, а помимо того — занимался спортом; много свободного времени уделял футболу, и достиг в этой игре значительных успехов.

И, когда началась война, он, физически развитый юноша был принят в ряды Военно-Морского флота СССР. Сначала служил в Балаклаве, потом в составе 25-й Чапаевской дивизии принимал участие в боях за Севастополь, получил тяжелое ранение. Несколько месяцев находился на лечении в госпиталях городов Нальчика и Сочи. Весной 1942 гола прибыл в долгосрочный отпуск на родину, где его застала фашистская оккупация.

Мысли отсидеться, ожидая, когда же вернуться наши — не было. Николай, равно как и его товарищи, жаждал бороться. И это, несмотря на то, что из-за своего «тяжёлого» ранения у него по локоть была ампутирована левая рука.

Как-то он сказал своему товарищу Анатолию Николаеву:

— Видишь ты, война у меня руку отхватила. Но я ещё жив, и сил во мне много. И ещё больше войну возненавидел! Война, гадина такая, думала у меня молодость и жизнь отнять, но не вышло: я ещё и молод, и жизнь люблю! И я ещё покажу им!

И Николай сжимал свой единственный кулак.

В тот день опять собирались в доме у тёти Жени; но, помимо Анатолия Николаева, а также Василия и Шуры Бондарёвых, и Анатолия Попова, которых Коля хорошо знал ещё до войны, должен был присутствовать Евгений Шепелев, с которым Коле прежде не доводилось встречаться, но которого рекомендовали как надёжного товарища, который тоже должен был влиться в ряды «Молодой гвардии».

Тётя Женя знала, что своим присутствием будет только мешать ребятам, а поэтому отошла в садик, где и работала с таким спокойным и независимым видом, будто и не было никакой войны.

А в её домике, подходя по одному, или по двое, постепенно собирались ребята: первым подошли Коля Жуков с Толей Николаевых, затем — сёстры Иванихины Тоня и Лиля, которых здесь все тоже очень хорошо знали; затем, взявшись за руку, весёлые, пышущие здоровьем, появились Вася и Шура Бондарёвы. А ещё должны были подойти: Анатолий Попов, Уля Громова, и новенький — Женя Шепелев.

Завязался оживлённый разговор, в ходе которого размышления о предстоящих действиях против оккупантов, перемежались с вещами самыми мирными: говорили о музыке, об искусстве, о космосе, и вновь и вновь — о Советской родине, о той стране, которую они сейчас любили особенно сильно потому, что она оставалась в прошлом, в их детстве… И Родина соединялась в их сознании с самыми чудесными детскими снами, тогда как окружающая реальность: со всеми этими палачами-полицаями, и с представителями гитлеровской армии, которые глядели на простых жителей Краснодона как на существ низших, напоминала кошмарный сон, из которого надо было, но никак не представлялось возможности вырваться.

И вдруг Толя Николаев спросил у Жукова:

— Послушай, Коля, а вот я всё у тебя хотел спросить…

И такой у Толи при этих словах был значительный голос, что все невольно к нему обернулись, и прервали свои разговоры. А Толя смотрел на левый рукав Колиной рубашки, который был обрезан, и плотно завязан пониже обрубка руки.

Коля ободряюще улыбнулся своему товарищу, и произнёс:

— Ну, спрашивай.

— Хорошо, Коля. Ты только, если захочешь, можешь не отвечать на мой вопрос, но знай, что он вызван не праздным любопытством, а желанием лучше узнать, как можно сильную физическую боль переносить. Сейчас я про твою рану говорю…

И Толя Николаев, этот здоровый парень, который так много времени уделял своему физическому развитию, и у которого во дворе был устроен настоящий спортивный комплекс, вновь смущённо замолчал, опасаясь, как бы неосторожным вопросом не причинить нравственное страдание своему товарищу.

Но Николай Жуков уже всё понял, и нисколько не огорчился, так как и сам хотел высказаться на эту тему. И он заговорил своим приятным, от полного осознания внутренней силы и уверенности в себе, голосом:

— Был очень тяжёлый бой; но для меня далеко не первый. Мы, матросы, защитники Севастополя пошли в атаку. Пули кругом свистят, взрывы, товарищи раненые и убитые падают, но я бегу вперёд — я знаю; что дело моё — это для жизни всех наших людей. Я знал, что я прав, потому что защищаю слабых: женщин, детей, стариков, от варварской силы: от убийц и насильников. То есть, совесть моя была чиста и спокойна; и в вихре боя я даже вдохновение чувствовал. И тут рядом взрыв. Чёрная стена, казалось, до самого неба взметнулась, а меня так резко перевернуло, да на землю бросило. Тут и подумал: «Ну вот и всё, — отбегался. Жаль родных — сильно плакать будут». Тогда боли совсем не чувствовал, и вскоре потерял сознание. Как думал, навсегда. Но выжил. Очнулся уже в госпитале. Вот тогда и пришла боль… Оказывается осколок бомбы — гад здоровый, разорвал мою руку повыше левого локтя. Кость раздробил, сухожилия как нити порвал. И такая тогда боль была — казалось, что, просто не может быть такого сильного страдания. Но вот ведь же — есть она, боль, и никуда ты от неё не денешься. Помниться, закричал я тогда… И тут ко мне медсестра подходит. Это пожилая женщина, такая сухонькая, старенькая; и видно — давно очень не спала, а от усталости у неё даже под глазами даже тёмные синяки залегли. Но глаза у неё такие тёплые да ласковые, что никогда мне их не забыть. Тут мне ладонь на лоб положила да и говорить: «Сыночек, милый, больно тебе, а ты потерпи. Всё пройдёт, и боль пройдёт. Всё хорошо будет». И хотя не оставила меня боль, и по прежнему страдал и мучался я тяжко, но вот понял: есть во мне такая нравственная, человеческая, подчёркиваю это слово — Человеческая сила, которая позволяет мне преодолевать любую боль, даже и боль от раздолбленной руки. Ну что ж: рука вся раздроблена, ну больно, очень больно, ну и что ж? Можно эту боль преодолеть. По себе знаю, что можно. Вот тогда сделал я над собой такое духовное усилие, и перестал кричать, и, поверьте ли? — перестал кричать. Более того, улыбнулся я той старушке, и сказал: «Ничего, матушка, теперь мне лучше». И, как только это сказал, так самому мне лучше стало. Почувствовал себя богатырём. Ну а дальше, вы знаете: доктора мою руку исследовали, и пришли к выводу, что пришить её никак нельзя. Но и весть об ампутации я принял спокойно, потому что теперь уже постоянно сознавал в себе эту нравственную, человеческую силу…