Чтение онлайн

А пока солдаты обедали да отдыхали, истопились бани. Весь отряд пошел мыться. Бани, расположенные цепочкой за огородами, по берегу речки, наполнились плеском, шипением, раз-* ноголосицей. Солдаты до одурения хлестали друг друга вениками, бегали охлаждаться в речку, опять парились и, захлебывав ясь, пили заботливо припасенный в предбанниках ядреный домашний квас.

По берегу речки ходил бедно одетый сгорбленный старичок с крестом на груди, останавливался у каждой бани, участливо осведомлялся:

— Довольны ли, сынки, а?

Солдаты кричали:

— Ох, папаша, хорошо!

— Души разомлели!

— Воды-то горячей хватает? — не унимался старик.— Ась? А веники есть? Пар есть?

Всего довольно, папаша!

*— А то вон, сынки, в мою баню. Банешка с виду никудьшь* ная, а уж пару в ней, пару! Шли бы в мою баню, а?

Вечер выдался прохладный, ветреный. Мошка сбилась в низины, где было тише. Совы кружили над падями, выслеживая мелкое зверье. На темном небосводе валялся край чаши месяца,— казалось, кто-то уронил ее, разбил, рассыпав вокруг золотые осколки.

В деревне было шумно. В нескольких местах собрались большие толпы деревенской молодежи и солдат. Гремели голосистые гармони, взлетали песни, земля гудела под каблуками казенных сапог.

Васька Ольхин поил коня в речке. Послушав радостное биение вечерней жизни деревни, он засмеялся тихонько, приглушенно, словно от легкой и приятной щекотки.

Возвращаясь в деревню, Васька Ольхин увидел парня и девушку. Они сидели под березой, опустившей над речкой длинные ветки. Ольхин прошел мимо, но его окликнули:

— Обожди-ка, дружба...

Ольхин узнал голос Мохова, остановился, вытащил кисет.

— Табачку, что ли?

— Дай на цигарку, если есть,— ответил Мохов, подходя.— Только я не из-за табачку тебя...— Свертывая цигарку, он зашептал: — Вот, дружба, канитель какая получается! Сидит со мной вон молодая вдовушка. Фанькой зовут. Эх, бабочка, скажу я тебе! До чего хороша! Да и бойка же! Она, не поверишь, так и льнет ко мне. Что, говорит, товарищ партизан, не целуешь, а? Видал? А я сижу, как дурак, глазами на нее хлопаю...

— Это отчего же? — поинтересовался Ольхин.

— Понимаешь, не могу! Совесть не позволяет. За кого она меня считает, ты это соображаешь? Вот то-то! Эх, а бабочка хороша!

— Иди-иди. Ждет ведь.

— Нет, пропащее мое дело!

Сердито дымя цигаркой, Мохов безнадежно махнул рукой и поплелся к Фаньке.

— Да, дела...— неопределенно заключил Ольхин.

Капитан Повалихин встретил и провел эту ночь внутренне

затихшим и умиротворенным, с таким сознанием, будто счастливо переборол опасную болезнь и теперь точно знает, что способен держаться на ногах.

Утро выдалось хмурое, но Повалихин уже не чувствовал над собой тяжелой власти угрюмой и дикой тайги...

Дородная хозяйка поставила на стол в горнице сковороду с яичницей, а в больших деревянных чашках — пышные шаньги с творогом и сотовый мед.

В кухню кто-то пришел, громко спросил:

— Товарищ командир чай пьет? Ага, мне надо его...

381

•ч.

В горницу ввалился коренастый человек с пушистыми усами. Он поставил у двери винтовку.

— Чай с сахаром, товарищ командир!

— Благодарю, спасибо...

— Как спалось? Клопы не донимали?

— Нет, хорошо спал.

— А я к тебе, товарищ командир, по важному делу,— сказал усатый, подсаживаясь к Повалихину,— Я — Глухих, В здешних большевиках состою.

— Ага, так-так...

— Так вот, тебе в отряд пополнение собрал. Тринадцать молодцов, один к одному! Ружьишки, понятно, свои. А ребята все — огонь, а не ребята! —Глухих хлопнул капитана по плечу: — Ну, что скажешь?

Этого не ожидал Повалихин и, глуповато мигая, смущенно пробормотал:

— Да-да, это хорошо. Тринадцать, говоришь? С оружием? Ну что ж...— Он прислонился к косяку окна и вздохнул; взгляд его был тупой и темный.— Душно как в избе! — Распахнул окно и, не оглядываясь, досказал: — Что ж, собирайтесь, приходите!

— Мы мигом!

Глухих хлопнул дверью.

«Сволочи! — подумал Повалихин.— Впрочем, пусть идут, Пусть. А потом... Это даже забавно будет».

Спустя час отряд собрался в путь. Провожали отряд веселые, празднично одетые толпы народа. К телегам подбегали женщины, передавали солдатам плетенки с огурцами, горячие пироги с морковью, шаньги с творогом, туеса с квасом и медом...

Бедный сгорбленный старичок с крестом на груди суматошно толкался среди телег с большой сумкой из пестрого домотканого холста и упрашивал солдат:

— Сынки, да берите вы больше самосаду? Это же такой табачок, только понюхайте! Берите, говорю, берите, не покаетесь! На войне табак — первое дело, знаю! Держи карманы! Мореный табак, для себя готовил!

А когда обоз двинулся из деревни, солдаты, смущенные и растроганные любовной заботой сельчан, с каким-то злым бес-шабашием запели песни...

VII

Четыре дня отряд Повалихина шел по тайге спокойно. Всюду народ хорошо встречал и провожал его. Идти стало легче: крестьяне давали отряду лошадей и провизии, к тому же упал хороший дождь и в тайге посвежело.

Но в деревне Петровке случилось серьезное происшествие. Партизан Глухих и солдат Мохов по указанию хозяйки квар-

тиры поймали известного в деревне своей жестокостью бывшего урядника. Связав уряднику руки, они повели его к квартире Повалихина. Вокруг них образовалась большая толпа крестьян и солдат. Толпа покатилась по улице, как шумный поток.

Почуяв недоброе, Повалихин выбежал к воротам. Народ разноголосо кричал:

— Эй, командир, казнить его!

— Попил он нашей кровушки!

— Живьем бы, гада, зарыть!

— Бей, чего смотреть! Бейте, мужики!

Повалихин побледнел. Держась за ворота, он с испугом смотрел на урядника — пожилого, рыжеватого человека, с толстым, как огурец, носом. Урядник потерянно шарил глазами по сторонам. Повалихин хотел броситься вперед, вырвать урядника, но толпа, крича, подвалила к воротам, и он с ужасом заметил, что даже солдаты, слившись с толпой, потрясают в воздухе винтовками и требуют расстрела урядника.