Чтение онлайн

— В расход шкуру!

— Тяни его, тяни!

— Шлепнуть, и все! Тяни!

Повалихин поднял руку, прося толпу утихнуть. Но толпа зашумела еще сильнее. Сдвинув брови, капитан рубанул воздух рукой и скрылся в воротах.

Из дома Повалихин увидел, как солдаты и мужики потащили урядника в переулок, за огороды. Вскоре оттуда донесло сухой удар залпа. Капитан Повалихин Стоял у окна, судорожно хватал и мял занавеску.

«Что же теперь?»

Долго-долго Повалихин метался по горнице, молча отбиваясь от тревожных мыслей...

По приказанию Повалихина отряд вышел из деревни пешком. Ночевать остановились у заброшенной охотничьей избушки; отсюда до Пихтовки оставалось два перехода. Разложили костры. Солдаты почему-то присмирели, возились у костров молча, только Васька Ольхин, как всегда, весело болтая, носился по биваку. Он заготовил на ночь много валежника, где-то разыскал дупло с пчелами и добыл меда. Потом объявил, что идет рыбачить. И правда, вскоре он начал выбрасывать удочкой из быстрой речки одного за другим пятнистых хариусов. Он бросал их солдатам, столпившимся на берегу, и весело покрикивал:

— Получай еще одну порцию! Получай еще на одного!

Вздевая на ветку хариусов, Мохов просил:

— Вася, друг, вытащи на мою долю пожирнее!

— Я тебе вытащу язя, какого есть нельзя!

После ужина капитан Повалихин созвал в избушку всех офицеров. Разговаривали они ,о чем-то приглушенно. Ночь окутала тайгу внезапно. Бивак совсем замолк. Огонь барахтался в кучах валежника, плескался в темноте. За речкой, на болоте, тяжко гукала выпь.

От избушки вдруг закричали:

— Ольхина к командиру!

И понеслось от костра к костру:

— Ольхина к командиру!

Васька Ольхин пришел в избушку, остановился у порога. Офицеры сидели на нарах, курили. Около печи, у огня, ординарец пришивал на китель капитана погоны. Не козыряя, Васька Ольхин спросил:

— Звали, товарищ командир?

— Звал, да,— ответил Повалихин, становясь против Ольхина.— Вот что, Ольхин, довольно! К черту! Понял?

— Понял.

— Надоело! Опротивело!— Повалихин говорил брезгливо, жестко.— К черту! Надо сейчас же собрать десятка два примерных солдат. Только тихо. А потом... Понимаешь? Этих...

Васька Ольхин смело глянул на Повалихина:

— Нет, из этого ничего не выйдет!

— Что-о?

Не повышая голоса, Ольхин сообщил:

— Видишь ли, не желают ребята обратно в белых обращаться. Хватит, говорят! Надоело! Опротивело!

Бледнея, Повалихцн схватился за кобуру, а Васька Ольхин, откинув дверь, крикнул:

— Верно, ребята, говорю?

У дверей избушки стояли солдаты с винтовками. Повалихин беспомощно опустился на чурбан...

Утром отряд вышел к Пихтовке — на соединение с партизанами. Отряд бодро шел по тайге, гремя новой, еще плохо разученной песней о том, что к счастью дорогу грудью проложат себе. Впереди отряда шел, осматривая в бинокль тайгу, маленький, худощавый командир — Василий Ольхин...

Казань, 1938 а.

НА КАТУНИ

I

|г"|тряд стоял у Катуни. Вдоль правого берега реки, по мел-^полесью, густо насыщенному солнцем, дымились костры. На стоянке, как обычно, было хлопотливо. Партизаны занимались неотложными делами: чинили узды и седла, готовили древки для пик и заряжали патроны, сменяли подковы у коней, смазывали побитые у них плечи чистым березовым дегтем.

В полдень командир отряда Семен Дымов и партизан Ерохин пошли купаться. Красавица Катунь — буйная река; она мечется по Алтаю, нигде не находя покоя, и то свирепо ревет, катая по дну камни-голыши, то стонет, вырываясь из ущелий, а вот здесь, на перекате, выложенном мелкой галькой, вся дрожит и неумолчно горюет.

Купался Дымов недолго. Нырнув раз-другой, стремительно выскочил на отмель.

— Жжет! И до чего ж холодна! Чересчур!

Потом начал стирать рубаху.

— Вот это да! — сказал он тут же, весело смеясь.— Даже Катунь помутнела!

Вскоре вылез и Ерохин. Он лег грудью на кремнистый песок, широко раскинул руки и ноги. Плотный и белотелый, он напоминал выброшенную рекой, ободранную наголо корягу. Щупая песок, он весело сказал:

— А у меня, брат, тоже рубаха того...

— Выстирай,— посоветовал Дымов.

— Выстираешь ее! Доношу так.

Солнце стояло в зените. Высушенное небо легко опиралось на синеватые горы. Под таким небом страшно нарушать тишину; думается, крикни оглушительно — и оно, словно отлитое из тончайшего стекла, рухнет на землю с треском и звоном.

— Эх и денек! — заметил Ерохин.

— Денек душевный,— поддержал Дымов, выжимая рубаху.— Совсем бы хорош был, да некого бить.

С другого берега реки долетел ломкий голос:

— Эй вы, мужики!

За Катунью, в молодых порослях ивняка, стоял невысокий, плечистый паренек с длинной березовой палкой и завязанной через плечо уздой. Глаза его прятались в тени от козырька солдатской фуражки. Когда Дымов и Ерохин взглянули на парнишку, оп неторопливым шагом подошел к реке, приподнял козырек и крикнул:

385

*/2 13 М. Вубешлш

— Партизаны, што ли?

— А тебе что? — спросил Дымов.

— Надо, вот и спрашиваю!

— А зачем?

— Так я и буду кричать тебе через реку! Глотка-то у меня не луженая!

— Погляди на него! Невелика мышка, а зубок остер,— с интересом заключил Ерохин и, подойдя к реке, крикнул дурашливо: — А ты угадай сам!

Паренек покачал головой:

— Придумал! Угадаешь вас, голых-то, без всяких отличий!

Дымов и Ерохин весело захохотали.

— Партизаны,— вдруг заключил паренек.

Отбросив палку, он сел на песок и начал раздеваться.

Проворно скинув бродни 9 и засунув в них портянки, снял

штаны и полосатую рубаху из домотканого холста. Всю одежду, сложенную в узел, перевязал уздой и пристроил на загорбок, затем подошел к реке, потрогал ногой воду.

Дымов всполошился:

— Ты это, малец, куда?

— Не видишь, к вам...

— Да ты очумел? Куда лезешь?