Зарождение добровольческой армии
Шрифт:
Мои друзья заняли верхние места и улеглись спать. Я же расположился внизу, присматриваясь к соседям. Большинство из них казались безобидными, и разговор шел о том, что «теперь войне конец и все вернутся по домам».
К несчастью, среди солдат оказался субъект лет сорока, имевший вид рабочего. Одетый в черное пальто, с испитым озлобленным лицом, он вытащил кипу прокламаций и, предложив солдатам послушать, начал, запинаясь на чужеземных словах, читать трескучую пропаганду о необходимости углублять революцию. Изредка он злобно поглядывал на меня и, очевидно заметив иронию на моем лице, обратился ко мне со следующим:
— Товарищ, здесь плохое освещение, мне трудно читать, а у вас глаза молодые — вот вы и почитайте нам про всю правду, здесь написанную.
Еле сдерживаясь от смеха, я ответил:
— Да я, товарищ, неграмотный,
Агитатор, казалось, хотел убить меня своим взглядом, но ничего не ответил. Я же притворился спящим. Через несколько времени один из солдат, посматривая на наши лампасы, сказал, что много казаков нынче едет. Рабочий злобно возразил:
— Много юнкарей и прочей гидры к Каледину пробирается. Вот приедем в Москву, там разберут — кому куда.
Когда все заснули, я вызвал друзей на площадку и сообщил им о сказанном. Мы решили в Москве перейти в другой вагон.
Утром наш поезд медленно проходил через Москву и остановился на Южном вокзале. Здесь произошло что-то неописуемое. Огромная толпа солдат, поджидавшая поезд, бросилась штурмовать окна и двери.
Прикладами ружей били стекла закрытых окон и лезли внутрь, подсаживая друг друга. Часть прибывших лезли через окна из вагонов на перрон. Конечно, никакой проверки в этой свалке быть не могло. Мой «разоблачитель» исчез, и состав ехавших с нами солдат переменился.
Ехать в вагоне с выбитыми окнами было неуютно, и в Харькове, где многие покинули поезд, мы вышли на платформу. К нашей радости, мы увидели двух наших юнкеров в очереди за кипятком. Они пригласили нас к себе. Оказалось, что за взятку кондуктору они втроем ехали в отдельном купе 1–го класса, запертом на ключ. На дверях и в окне была вывеска: «Делегация революционного фронтового комитета». Находившийся в купе юнкер открыл нам окно, и мы, забравшись внутрь, отлично выспавшись, доехали до Таганрога. Здесь «товарищи», ехавшие в коридоре и на площадках, покинули вагон, и проводник открыл наше купе.
Чудесная теплая осенняя погода позволила нам из открытых окон наблюдать спокойную жизнь на станциях Донской области. На платформах бабы продавали всякую снедь. И отсутствие толпы солдат напоминало дореволюционные времена.
После Ростова в почти пустой вагон вошел казачий патруль, проверяющий документы. Один из наших юнкеров находился в коридоре, и мы услышали громкий спор его с казаками. Старший казак, заглянув в наше купе, спросил:
— Кто вы такие, братцы? Тут ваш товарищ заврался. Называет себя приписным казаком с 16–го года, а во время войны приписки не было.
Оценив обстановку, мы объяснили, что мы юнкера из Петербурга и что Союз казачьих войск послал нас к атаману. Казаки рассмеялись и сказали:
— Давно бы так, а то дурить вам нас нечего. Мы коммунистов задерживаем, а вы поезжайте себе спокойно. Видно, что вы и впрямь юнкера.
К вечеру мы прибыли в красочный Новочеркасск и направились на Барочную улицу, куда имели словесное приказание явиться к полковнику Баркалову [85] .
85
Баркалов Владимир Павлович, Генштаба полковник. Участник 1–го Кубанского («Ледяного») похода. Во ВСЮР и Русской Армии в бронепоездных частях: в 1919 г. командир бронепоезда «Грозный», с 19 сентября 1919 г. до декабря 1919–го командир 6–го бронепоездного дивизиона, с 17 мая 1920 г. до эвакуации Крыма командир 2–го бронепоездного дивизиона. Галлиполиец. Командир 6–го артдивизиона; в апреле 1922 г. в Болгарии, осенью 1925 г. во Франции. Генерал–майор.
Согласно приказу штаба армейского корпуса полк 11–й кавалерийской дивизии [88] расположился в окрестностях города Летичева. Волны большевистской революции приближались к фронту, и повсюду распространялись слухи о разгоне Временного правительства и бегстве Керенского. Солдаты собирались группами и таинственно шептались между собою, поглядывая с нескрываемым озлоблением на офицеров. Все реже они отдавали честь начальству и все больше расшатывалась в кавалерии воинская дисциплина. В это тревожное время командир полка полковник Балихов [89] вызвал меня в кабинет и таинственно сообщил политическую обстановку данного момента.
86
Голубинцев Святослав Всеволодович, р. в 1897 г. Из дворян ВВД, сын офицера. Окончил Николаевский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1917). Корнет 11–го гусарского полка. В Донской армии в л.-гв. Казачьем полку. Штабс–ротмистр. В эмиграции служил во французском Иностранном легионе в Марокко, с 1922 г. в Аргентине и Парагвае. Служил в парагвайской армии (капитан), затем в Бразилии (1930), секретарь начальника департамента полиции, председатель Русского Офицерского Союза в С. Катарине. Служил в Русском Корпусе. Литератор. Заместитель председателя кадетского объединения в Сан–Паулу. Умер 15 июня (22 июля?) 1985 г. в Сан–Паулу (Бразилия).
87
Опубликовано: Родимый Край. № 106. Май—июнь 1973.
88
Речь идет об 11–м гусарском Изюмском полке.
89
Балихов Сергей Михайлович, р. в 1871 г. Полковник, командир 11–го гусарского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 18 ноября 1918 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 22 января 1919 г. — в резерве чинов при штабе Кавказской Добровольческой армии.
Ему было уже известно об убийстве большевиками последнего Верховного Главнокомандующего русской армии генерала Духонина. Я немедленно должен был отправиться со взводом в штаб дивизии для несения службы летучей почты.
— Корнет Голубинцев, с минуты на минуту из штаба дивизии могут прийти самые неожиданные, а может быть, и трагические известия! Наш полк должен там иметь верных людей, и потому, переговорив с адъютантом корнетом Кигн, я решил возложить на вас эту ответственную задачу».
Пожав мне на прощанье руку, Балихов еще раз просил немедленно сообщать о всех новостях, как хороших, так и плохих, хотя на хорошие больше никто уже не надеялся Поговорив по телефону с эскадронным командиром относительно полученного приказания, я остался в офицерском собрании ожидать прибытие взвода. Настроение у офицеров было неважное, никто из них не ожидал перемены к лучшему и каждый ожидал дальнейшей развязки событий. В два часа прибыл мой взвод и я, распрощавшись с однополчанами, отправился в штаб дивизии. Тогда я все-таки не предполагал, что со многими из них расставался навсегда
Взвод мне привел расторопный унтер–офицер Дудолад. Два дня пришлось идти по снежным сугробам в метель, пока мы не прибыли к месту назначения.
На среднем, самом ответственном посту я назначил за старшего преданного мне Дудолада, приказав следить за пакетами и, не задерживая, пересылать корреспонденцию в полк. Последний пост я разместил при штабе дивизии и поселился у старого знакомого подпоручика 17–й конной батареи Чуйкевича, с которым дружил еще в Орле. Он числился при штабе начальником команды связи и занимал должность довольно-таки проблематическую, так как ни команды, ни связи вообще больше не существовало и вокруг нас оставалась одна фикция.
В штабном офицерском собрании мне пришлось явиться с рапортом начальнику 11–й кавалерийской дивизии генерал–лейтенанту барону Дистерло. Небольшого роста, в форме Генерального штаба, с желчным, окаймленным русою бородкою лицом, он напоминал тот самый тип интеллигента, о котором у каждого из нас сохранилось самое неприятное воспоминание. Далеко не блестящий боевой начальник, он, предчувствуя свое скорое падение, усиленно теперь проявлял демократические стремления, выражавшиеся в открытом «подлизывании» к солдатам штабных команд и в придирчивости к офицерам [90] .
90
В свете этого совершенно логичным выглядит его дальнейшее поведение: Н.А. Дистерло перешел на службу к большевикам.