Чтение онлайн

Однако уже в декабре я убедился в том, что «киевское благополучие» не вечно, и начал думать, что делать дальше. Случайно на улице я встретил александрийского гусара, поручика Мартыновского [106] , моего большого приятеля, однокашника по Елизаветградскому кавалерийскому училищу и однодивизника. Он мне рассказал, что недавно прибыл из Выборгской офицерской школы плавания… Стали мы с ним вместе обсуждать наше положение. До нас доходили слухи о том, что на Дону формируется противобольшевистская армия и что в Киеве находится представитель Всевеликого Войска Донского. Без большого труда мы его нашли, и он охотно выдал нам свидетельство: шикарную бумагу с казенной печатью, гласившую, что таким-то все власти (какие?) должны оказывать содействие и помогать их проникновению в Область Войска Донского.

Вооружившись этим документом, я зашел в Аэро–фото–граммометрические курсы, где, я знал, было около 80 офицеров авиации. Когда я вошел в обширный зал, то застал там почти всех летчиков в сборе. Они сидели, курили и обсуждали последние политические события. Я рассказал им о сведениях, полученных с Дона, и стал убеждать ехать туда с нами, то есть с Мартыновским и со мной. Увы! Мое многочасовое красноречие пропало даром… никто из господ офицеров не пожелал двинуться на соединение с формирующейся антибольшевистской армией. Естественно, это равнодушие к начавшейся борьбе с коммунизмом привело меня в уныние. В это время как раз приехал с фронта мой дядя, генерал Резняков, бывший курсовой офицер Офицерской кавалерийской школы. Он был невероятно подавлен — его, старого генерала, выбрали рядовым гусаром. Нам долго не пришлось убеждать его пробираться с нами на Дон, он не только сразу согласился, но стал торопить со сборами.

На следующий день мы втроем пошли на вокзал и там, к нашей большой радости, встретили 150 человек офицеров, стремящихся соединиться с противосоветскими частями. Ими командовал полковник Толстов, и мы присоединились к их группе. Еще до нашего прихода офицерам–артиллеристам удалось раздобыть в арсенале две горные пушки и снаряды к ним. Привезли они их на вокзал на извозчиках, так же как и четыре пулемета Кольта и винтовки с патронами. Составили поезд из трех открытых платформ, трех вагонов Международного общества и, конечно, паровоза.

В то время, как мы нагружали поезд и устанавливали пушки и пулеметы на платформах, к вокзалу подошли два эшелона. В одном из них была сотня семиреченских казаков, а в другом — оружие, которое казаки везли с собой в Семиречье. Мы присоединились к ним или, вернее, решили, что наш эшелон пойдет первым. Доехали без приключений до Знаменки, которая оказалась в руках «красных», приславших нам что-то вроде ультиматума. В ответ наша «тяжелая артиллерия» пустила над вокзалом две шрапнели. Этого оказалось достаточно, чтобы освободить нам дальнейшую дорогу, и мы благополучно, все в тех же спальных вагонах, добрались до Волновахи. Однако за этой станцией железнодорожные пути оказались разобраны на шесть верст рабочими Донецкого бассейна.

Мы, было, собрались уже идти пешком, но семиреченские казаки, которые не хотели бросать эшелоны с оружием, уговорили нас собрать разобранный путь. В это время стали подходить поезда полной Донской дивизии, забившие все пути. Начались переговоры, и наконец решили, что впереди пойдет наш эшелон, за нами — семиреченские казаки, а потом — донские.

Мы выслали заставу в 50 человек. Мартыновский и я легли и заснули крепким молодым сном в купе нашего спального вагона. Уже светало, когда меня разбудил голос Мартыновского:

— Лева, вставай скорей! Веревкой пахнет.

Быстро одевшись, мы вышли в коридор. Поезд был окружен донцами, требовавшими, чтобы всех нас, офицеров–неказаков, повесили на телеграфных столбах. Два выстрела, один за другим, в нашем вагоне. Двое офицеров застрелились. Раздался голос полковника Толстова, нашего командира:

— То, что сделали эти молодые люди, — преступление. Они не достойны звания русского офицера. Офицер должен бороться до конца.

Затем последовал приказ строиться в коридоре; рассчитаться; от середины направо и налево выходить из обеих дверей вагона.

Штыки наперевес выскакивают первые наши офицеры. Из задних рядов казаков послышались крики: «Бей их!» — между тем как стоявшие впереди донцы нам улыбались и любезно уступали дорогу. Мы выстроились перед вагоном и после команды: «Ряды вздвой! Направо, правое плечо вперед!» — совершенно спокойно прошли через расступающуюся перед нами многотысячную толпу.

Уже когда мы были в поле, глухо раздались казачьи выстрелы. Наша колонна тогда развернулась, и мы ответили одним залпом по толпе: видели, как наш противник в панике прятался под железнодорожными вагонами.

Пошли дальше походным порядком, и по дороге присоединилась к нам наша застава.

На следующее утро — это было 31 декабря — мы подошли к знаменитой реке Калке. Неужели нас ждет участь предков, «легших костьми» здесь, на этой маленькой речке, теперь замерзшей и покрытой густым туманом?

С противоположного берега раздались частые выстрелы. Мы рассыпались в цепь и дали один залп. Все успокоилось. Перешли через Калку. Перед нами были опустелые одиночные окопы. Ни одного человека…

Пошли дальше. Вечерело. Начали искать ночлега, хотя бы скромного. Однако, по–видимому, не судьба нам была заснуть в эту ночь. В поисках жилья мы попали не в убогую хату, а в богатое, огромное имение. Гостеприимный помещик пригласил нас встретить наступающий Новый год в большой зале усадьбы. Когда часы пробили 12, мы, все офицеры нашего эшелона, сидели за уставленным едой и бутылками с французским шампанским столом, покрытым белоснежной скатертью.

Наутро в наше распоряжение были предоставлены сани, и хватило их на нас всех — 154 офицеров!

Так мы доехали до железнодорожной станции, которая оказалась занятой отрядом партизан Чернышева. Определенно 1918 год начинался хорошо! Партизаны встретили нас радушно и согласились вызвать для нас эшелон из Таганрога. В это время стали подходить эшелоны тех самых донцов, которые собирались нас повесить. На этот раз, по понятным причинам, они этого желания нам не высказали, а, наоборот, были невероятно любезны. Несмотря на все их подобострастие, мы все же им «вежливо» напомнили об их поведении на станции Волноваха… но эти напоминания мы милостиво прекратили, как только наш эшелон был подан.

На нем мы уже вполне благополучно добрались до Новочеркасска; сразу же явились на Барочную, 2 [107] , где и были зачислены в ряды Белой армии.

26 ноября, в День святого Георгия — праздник Георгиевских кавалеров, командир полка назначил на вокзальной площади митинг, а потом парад полку, с раздачей наград за летние бои. Солдаты к этому дню особенно готовились. На каждый штык привязали красную тряпку. Готовились речи в чисто большевистском духе и соответствующие лозунги на транспарантах. По соседству с моей ротой квартировали пулеметчики. Офицеры их накануне были у меня и, обсудив положение, решили под всякими предлогами на митинг не идти. Я позвал утром младшего офицера прапорщика Яна Таистко, только что произведенного из подпрапорщиков, и приказал ему вести роту на митинг, а я, дескать, не пойду. Пулеметчики не сдержали слова и на митинг пошли.

В 16 часов полк с музыкой и красными лоскутьями на винтовках вернулся на квартиры. Я наблюдал из окна, выходившего на главную улицу, по которой он возвращался. Не прошло и двух часов, как ко мне явился солдат из команды связи и передал постановление полкового комитета о том, что я отрешаюсь от командования ротой и перехожу на положение младшего офицера в ней, а ротой будет командовать мой бывший фельдфебель Таистко. Я к этому отнесся равнодушно и вечером пошел к командиру 3–й роты поручику Погибко. Вернувшись поздно домой, я нашел в комнате спящим на диване подполковника Плохинского Назара Борисовича [110] , переведенного к нам летом из Рыльского полка помощником командира нашего. Это был доблестный офицер, Георгиевский кавалер, имевший также английский орден, золотое оружие и «Владимира». Оказывается его постигла моя судьба: он отрешен от своей должности и назначен младшим офицером в 1–ю роту. За то, что тоже не пошел на митинг. Так двое Георгиевских кавалеров были поставлены в подчинение вчерашнему подпрапорщику.