Чтение онлайн

– Ветрогон, – тихо сказал Джорон, – сейчас самое время проснуться.

Но говорящий-с-ветром не шевелился, а потом у Джорона уже не осталось времени думать о чем-то другом, кроме тяжести курнова в руке.

Берхоф думал о том, что ему нравится снова сражаться на земле. Это он хорошо понимал, чувствовал ритм, быструю смену волн – и пусть проклянет его Старуха, но он слишком много времени провел на корабле. Теперь он даже думает морскими терминами, вспоминает воду, холод и сырость, которая тебя никогда не покидает с того момента, как ты поднимаешься на борт.

Как же он ненавидел корабли.

Здесь шло честное сражение. Лицом к лицу. Ты видишь своих врагов, ты их знаешь. Если они заберут твою жизнь, значит, ты сможешь взять их за руку у костяного костра Старухи и вспомнить схватку. Или наоборот, ведь он был заместителем Куглина, и ему суждено поговорить там со многими, когда он сам наконец погибнет, с теми, кого он ненавидел при жизни и у кого ему следовало попросить прощения – их он убил бесчестно. Но в жаре костяного костра прощается все.

Ничего похожего не происходило на корабле. Одна только мысль о том, что тебя в любой момент может сбросить с палубы болт арбалета, долгие часы маневров, волны, тошнота, вода и смерть, которую ты не заметишь, постепенно нарастающее напряжение. Как может человек сражаться с кораблем? Как щит остановит болт из дуголука?

Как же он ненавидел корабли.

Первое сражение у ветрошпиля закончилось, а он по-прежнему стоял на ногах. На земле проще. Дети палубы расхаживали с важным видом и что-то презрительно кричали врагу, словно одержали победу, но Берхоф понимал, что все не так однозначно. На корабле происходило только одно сражение; ужасное все-или-ничего и беспощадное. И к тому моменту, когда оно начиналось, когда ты атакуешь врага вместе со своим кораблем – а другой низко сидит на воде со сломанной мачтой, возможно, горит, и кровь течет по его белым бортам, – это наполняет тебя ненавистью. Ненавистью к женщинам и мужчинам, швыряющим в тебя болты, ненавистью к офицерам, которые это устроили. Ненавистью к кораблю, причинившему вред твоим друзьям и тебе.

Когда ты перепрыгивал на палубу противника, отбрасывал веревку с пересохшим ртом и охрипшим от крика голосом, ты уже знал, что победа одержана. Другой корабль подвергался разграблению, команда сломлена, что делало схватку еще более ожесточенной и злобной. Тем, кто уцелел, было некуда отступать, у них оставалась лишь злоба, которая обрушивалась на их головы. Эти сражения не походили ни на какие другие. Их переполняла ненависть и полное отсутствие руководства, что возмущало Берхофа особенно сильно. Никаких боевых построений, никакого порядка. И ты никогда не знаешь, является ли оказавшаяся рядом с тобой женщина или мужчина другом или врагом, и в результате у тебя на глазах свои убивают своих, тебя охватывает страх, и ты обращаешься в бегство. Снова и снова.

Как же он ненавидел корабли.

Они снова пошли в атаку. По оценкам Берхофа, врагов было около сотни, но он знал, что появятся и другие. Среди них он видел офицера – хранителя палубы, а на пляже заметил супругу корабля, но они не сражались вместе со своими людьми. Берхоф бросил взгляд через плечо на ветрогона, лежавшего около ветрошпиля. Никакого движения. Но воин не должен рассчитывать на помощь магии или странных и чуждых существ. Всю жизнь Берхоф полагался только на клинок в руке, и тот ни разу его не подвел, однако случалось, что сам Берхоф подводил свое оружие и других, зависевших от его силы.

Но не здесь и не сейчас.

– Держитесь! Держитесь!

Они наступали неровной шеренгой, хранитель палубы и смотрящий палубы теперь стояли в центре. Берхоф посмотрел на Куглина. Они поставили пары морских стражей между детьми палубы. Как скалы, которые должны помочь удержать линию, и он подумал, что дети палубы подобны подвижному песку, но морская стража Куглина удерживала свои позиции, и песок собирался вокруг них.

Даже здесь и сейчас он думал морскими терминами.

Кишки Старухи, как же он ненавидел корабли.

Берхоф перехватил взгляд Куглина, кивнул и указал на вражеского хранителя палубы. Куглин ухмыльнулся в ответ. Сначала нужно прикончить лидеров. Так следует поступать всегда.

И враг атаковал, жестокий, как фираш.

– Приготовьтесь!

Голос Миас. Резкий, громкий и четкий, и мышцы Берхофа напряглись, а затем он позволил им расслабиться, глядя на нее. Она была ниже почти всех членов своей команды, но одновременно больше и бесстрашнее. Ее прямой клинок, который она небрежно держала в руке, отражал умиравший свет, и он не знал, какую часть алого проливал на нее уходивший Глаз Скирит, а какую – струившаяся по лезвию кровь. Она обманула Куглина, и он остался на борту проклятого Старухой корабля, обманула при помощи лживых слов. Как-то раз они напились, и тот все рассказал Берхофу. Прежде Куглин убивал за такие вещи. Но, обманув Куглина, супруга корабля каким-то непостижимым образом освободила его – так он сказал. Берхоф до конца не понял.

А потом они снова вступили в бой, и Берхоф думал только о том, что находилось перед ним. Щит поднят, вражеские курновы врубались в него один за другим. Однако курнов Берхофа оставался на бедре – не то оружие для подобной схватки. Он использовал костяной нож. Медлил, защищался, ждал подходящего момента. Он рассчитывал, что Кенрин защищает его слева, – и сражался так, как его учили. О да, он кричал и ругался и проклинал их именем Хассит. Именем Старухи. Именем Матери. Именем Девы. Однако оставался спокойным и холодным. И неизменно расчетливым.

Кусок джиона отлетел от его щита.

Нырок влево – там возникла дыра.

Выпад.

Попал в кого-то, почувствовал, как поддается вражеская плоть.

Нога поехала по грязи.

Почувствовал, как горячая кровь потекла по руке.

И не крик в ответ, а стон.

Вздох разочарования. Вздох признания. Он увидел лицо женщины, которую убил, и она посмотрела ему в глаза. А он заглянул в ее. Так продолжалось несколько мгновений. Встретимся у огня. Она упала на спину, ее тут же заменил другой – и с громким криком принялся наносить удары. Кровь и грязь. Вонь и слюна. Страдания и триумф. Потом враг снова отступил, оставив на земле тела. Сражение подобно прибою. Враг ударял в скалу их обороны и отходил назад, оставляя за собой мертвые тела.

Тела, лишенные жизни.

Конечности, вывернутые под неестественными углами.

Темные зигзаги крови на земле.

Команда Миас продолжала стоять, и пока вражеским клинкам не удавалось никого достать. Берхоф знал, что так не может продолжаться долго. До сих пор это были лишь пробные атаки – враг изучал их оборону, искал слабые места.

– Щиты! – раздался крик Куглина.

Берхоф инстинктивно пригнулся, подняв щит, чтобы прикрыть голову, и почувствовал удар стрелы прежде, чем услышал. Раздался крик из их рядов, кто-то оказался недостаточно быстрым, и он посмотрел – его охватил внезапный страх. Нет, Миас продолжала стоять, столь же твердая и острая, как клюв ее корабля.

О, как он ненавидел корабли.

– Эй, они идут!

Джорон был в крови – скользящий удар по предплечью, и теперь Фарис, добрая Фарис, иголкой и ниткой зашивала рану. Прилетали вражеские стрелы, но в сумерках их не могли направить точно, и они всякий раз падали в стороне. Миас принесла факелы, зажигала их и бросала на землю перед наспех сооруженными баррикадами, чтобы еще сильнее помешать точной стрельбе лучников.