Чтение онлайн

— И на башне, — бросил капитан небрежно.

— На башне? Ах да. Действительно, были часы и на башне, над каплицей. Хотя нет, — она снисходительно улыбнулась. — Эти часы установил еще сам Донэр. Пан Кропивницкий любил брегеты, небольшие антикварные игрушки.

— И что с ними стало?

— С часами? — еще больше удивилась учительница.

— Да, — подтвердил капитан, как будто бы его интерес к каким-то ничего не значащим часам был вполне естественным.

— Не знаю, — заколебалась она, — наверно, то же, что и с мебелью. Ее вывез администратор. Во время земельной реформы разрешалось забрать мебель. После ареста пана Кропивницкого доверенным лицом остался Дэмбовский. Ведь всю войну на счет Донэров в Вену шли из Польши деньги. Связь могла оборваться на время советского наступления, но сразу же по окончании войны мало-помалу почта снова заработала. Люди ездили туда и обратно, легально и нелегально, как кому хотелось. Вы не помните этот ужасный хаос? Можно было слона перевезти через границу, а не только письмо или бумаги..

Капитан видел, что она считает его совершенно беспомощным и не очень умным человеком.

— Скажите, пожалуйста, а часы на башне во время войны ходили?

Представитель закона забавлял ее все больше и больше.

— Конечно. А что им не ходить? Я всегда по ним проверяла время, когда шла на урок к девочке. Это были хорошие часы. Венские.

— А когда они остановились?

Пожилая женщина посмотрела на Корду как на умственно неполноценного. Она даже начала подозревать, что мужчина, с которым она разговаривает, не тот, за кого себя выдает.

— Может быть, вы в с е - т а к и проверите мое удостоверение? — спросил спокойно капитан.

Учительница смутилась, потому что он угадал ее мысли.

— Если нет, то будьте любезны, вспомните, часы на башне ходили вплоть до вашего отъезда из местечка или испортились раньше?

Он привел ее в легкое замешательство, она оставила свой высокомерно-снисходительный тон. Это принесло ему некоторое удовлетворение, но не такое, чтобы желать усиления ее замешательства.

— Нет, я не слышала, чтоб они испортились.

— Например... во время стрельбы, — подбросил капитан.

— Нет, часы не были разбиты. Дом был изрешечен пулями только изнутри. Но может быть, вы и правы... — она стала мучительно вспоминать, — в те годы, когда я руководила школой, еще в особняке, часы, кажется, уже не ходили. Да, — она с облегчением вздохнула. — Просто я забыла, — сказала она быстро. — Но не из-за возраста. Есть в жизни периоды, которые помнишь хуже, другие же запоминаются до мельчайших подробностей. Период оккупации я помню день за днем, даже час за часом. Так медленно шло время.

Первые послевоенные годы представляются мне сейчас как картины, рассматриваемые из окна поезда. Иногда я даже не знаю, что относится к середине, что к концу и что к началу. Да, тогда, когда я была руководительницей нашей первой послевоенной средней школы, часы на башне уже не ходили.

— Вы в этом уверены или поддались моему внушению?

— Я? Внушению? — улыбнулась она уже знакомой капитану улыбкой. — Учитель, который поддается внушению, не сможет удержать в руках класс. А я, слава богу, не могла пожаловаться на дисциплину своих бывших воспитанников. У меня тогда просто не было времени заниматься остановившимися часами. Мне нечем было отапливать помещение, некому было преподавать физику, химию, математику. Война забрала многих профессиональных учителей. Мы были на передовой в прямом смысле этого слова. Часы! Вы правы, они были испорчены. Может быть, от сотрясения. Русские брали наш город три раза. Все дома растрескались. Те, которые уцелели. Что уж говорить о часах!

— А не можете ли вы вспомнить, какое время показывали остановившиеся часы?

Она опять посмотрела на сидевшего перед ней человека как на безумца.

— Нет, — ответила она решительно, чтобы прекратить этот нелепый разговор. — Я никогда не обращала на это внимания. Во всяком случае, сомнительно, чтобы я могла столько лет помнить такую ничего не значащую и никому не нужную подробность.

«А вот и нет, — подумал капитан. — Ты ошибаешься, моя дорогая. Просто у тебя нет воображения. Совершенно. И это должно было всю жизнь тебе мешать, хотя ты, без сомнения, была хорошей учительницей».

— А особняк после войны ремонтировали?

— Что считать ремонтом? — заметила с горечью пожилая женщина, и Корда догадался, что она недовольна тем состоянием, в котором находится старая резиденция. В душе он полностью был с нею согласен. — Госхоз делал в имении ремонта когда брал здание для дирекции, — сказала учительница. — Побелили стены, сменили электропроводку.

«Тогда-то и ликвидировали следы сражения, — понял капитан. — Теперь они не видны».

— Как вы думаете, мог ли Кропивницкий спастись от гестапо? — спросил вдруг Корда.

Она подняла на него живые умные глаза. Перемена темы разговора принесла ей заметное облегчение.

— Что вы, они его разорвали в клочья. У них было двое убитых... Никто, кого они взяли из нашего местечка, уже больше не вернулся. Почему пану Кропивницкому должно было привалить такое счастье?

— Но ведь это всегда возможно.

— Разумеется. Чудеса бывают. Но его никто больше не видел.

— Администратор имения Донэров тоже исчез, — заметил капитан.

— Да. Такой ход рассуждений приводит к тому, что пан Кропивницкий может быть только в Вене. У своих родственников. Если это они помогли ему освободиться.

«Скорее всего они, — согласился капитан. — Но как бы то там ни было, одно непонятно, почему он остался в стране. Из увлечения часами сделал себе профессию. Даже прежнюю фамилию оставил и спокойно жил с начала шестидесятых годов в Варшаве. Почему? На каком основании? По какой таком причине спустя столько лет его кто-то убивает?»

— В той стычке никому спастись не удалось? — спросил капитан еще раз в тайной надежде, что учительница даст ему какой-то другой конец нити, за который можно будет потянуть!

— Из наших никто. Никто не вышел из парка.

— Откуда у вас такая уверенность? — рассердился капитан.

— На похоронах был их командир.

— Ах так? — Ему стало немного легче.

— Да. Пришел. Рисковал жизнью. Семнадцать парней послал он в усадьбу и семнадцать трупов опознал.

— Кто это был?

— Псевдоним «Бородатый». Отец одной из моих учениц. Лех Квашьневский. Умер в прошлом году в Варшаве, — добавила она с едва заметной иронией, но, может быть, это капитану только показалось.

— Дочь живет в Польше?

— Естественно. Вышла замуж. Работает. Она кассир в кругляшке, в РКО [4] на Аллеях Йерозолимских. Маженка Квашьневская, по мужу Павлицкая.

Капитан погладил кота, но посвистеть канарейке побоялся, чтобы не привлечь к ней его внимание.

— Алоизы так сыт, что канарейка его не интересует, — дала последнюю информацию Ольга Климонтович.

Он лежал на кровати в туристской гостинице и смотрел на бревенчатый потолок. Под окном шумела горная река. Вот уже несколько дней в нем боролись два противоположных чувства: надежда и отчаяние. Кроме ключа к загадочному поведению Часовщика в момент смерти, он также искал новую цель в жизни. Он еще надеялся, что, поскольку с тем покончено, ему удастся хоть что-то воскресить из молодости. Но его все время преследовало такое ощущение, что он уже никогда ничего не сможет сделать так хорошо, как ему бы хотелось, потому что за ним ползет отвратительная тень смирения.