В далекой реке отраженье огнейЗатеплил у города вечер…Как плачет в глуши опустевших полейОсенний тоскующий ветер!На западе отблески солнечных снов,И всё это кажется ложью –И ветер и жалобы перепеловНад стынущей скошенной рожью.О, как мне, мой ветер, в тебе не узнатьМетелей далекого гула!Я знаю: ты, осень, вернулась опятьИ душу тоской захлестнула.1917, Романов-Борисоглебск
«Вся жизнь – таким немудрым знаком…»
Вся жизнь – таким немудрым знаком,Вся цель и все мои грехи –Как уходящий красный бакан*,Огонь береговой вехи.Уж ночь близка. Мрак неминуем.Всё, как огни, уйдет назад…О, ты, не смытый поцелуем,Разлитый по реке закат!* Бакан – устаревшее бакен.
ОТЪЕЗД («Их не было.И мы их не хотели…»)
Брату
Их не было. И мы их не хотели.Их срезал колокол – все вереницы слов,И за меня тебе привет пропелиПевучие цимбалы буферов.И паровоз, захлебываясь плачем,Рванулся в ночь, как раненый дракон…Дыханьем лета пыльным и горячимДышал мой город в прорези окон.Вокзал ушел. Не помнишь и не знаешь,Что были мы иль не были вдвоем…Я знаю, что ты взглядом провожаешьВагон последний с красным фонарем.1917
НЕЗНАКОМКЕ
Дымила грязь. Снег почерневший таял…Вы в легком белом шли – задумчиво-грустны,Как ангел падший, изгнанный из раяИ брошенный сюда, в водоворот весны.Осколки луж – как окна на болоте,И Вас засасывал весенний черный гной.А мне казалось – Вы как будто ждете,Что встанут просини и крылья за спиной.Но – темнота. И только плыли тени,Как птица вздрагивал и бился желтый газ…Вздохнула ночь туманом испарений,Прилипла к улице и разлучила нас.1917, Москва
ОТЪЕЗД («Уж обессилел кровью плакать…»)
Н.И. и В.И.Ш.
Уж обессилел кровью плакатьЗаката длинный тонкий меч…Там, за окошком, ночь и слякоть –Вожатой проводов и встреч.Прильнул щекой к оконной раме.Огни на дальнем берегу…Я образ дней, ушедших с Вами,В душе надолго сберегу.Уйдет капель – разлук подруга…Пусть. Больно знать лишь, что за нейВзметнется и заплачет вьюгаИ заметет следы саней.И больно знать, что всё на свете –Как этот хрупкий санный след,Что мой рассвет замрет, заметенМетелью пролетевших лет.1917, Романов-Борисоглебск
РОССИЯ
Россия, нищая Россия,Мне избы серые твои,Твои мне песни ветровые,Как слёзы первые любви.
А. Блок
Леса сквозят. Бессилье… Лень…И в воздухе тлетворный морок…Но пасмурный осенний деньТак сердцу несказанно дорог.Пусть уплывают в даль года,Пусть юность оплетут седины, –Мне будут милы как всегдаТвои унылые равнины.И пусть в речных затонах кровьК воде подмешана зеркальной, –Я сохраню мою любовьТакой же светлой и печальной.И, отходя к иному сну,Я вспомню блеск ночей метельных,Твою последнюю веснуИ грусть просторов беспредельных.1917, Москва – Сокольники
ТЕАТР ОСЕНИ
Что поле? – Сцена. Смену декорацийКисейный занавес осеннего дождяРевниво прячет от рядов акаций,Что ждут, рукоплеская и гудя.Лишь стане тихо – занавес совьется.Там только радуга над сваленным плетнем,Там только стадо хмурое плететсяВслед за осенним уходящим днем.Среди равнин, на кочке – пастушонок –Унылой оперы тоскующий статист…И звук рожка так жалобен и тонок,И дальний лес так призрачен и мглист.Ведь поле – сцена. Песнь рожка допета.Уходит радуга. Кулисы – за горой…И там, на сцене, умирает лето –Израненный, развенчанный герой.1917, Романо-Борисоглебск
ЯПОНСКАЯ ХУРМА
Я оставлю, когда умру,Просьбу, только просьбу в наследство:Заверните меня в красную курмуИ вспомните мое далекое детство.Я помню – тогда, тогда –Диковинные японские звери,Как слова «Калиф» и «Багдад»,Распахивали сказочные двери.И каждый зверь оживалИ двигался по красному шелку,Я с ними обо всем толковал,Но в общем… не понимал их толком.А на мертвом… шелковая курма(Право же, это не так нелепо!)Разгонит и оживит дурманПогребальных великолепий.1917, Москва
ДУША МОЦАРТА
Ты думаешь – в дымной слякоти МартаГрохочет безумный год?Это Реквием Уходящего в вечность МоцартаВыпущен на волю, под церковный свод.Тесно там. – Хочется в поле, на ветер.Слышишь – скрипка заплакала и осталась одна?Со стоном гобоя догорает вечерВ готическом переплете окна.Ах, нет! Нет, – то не вечернее небо,На котором – обманом – Любовь и Добро, –Это Его глаза хрустальные,Тихие, немного печальные,Оправленные в старинное серебро.1918, Москва. Церковь Петра и Павла
ЗАТЕРЯННЫЙ В ВЕКАХ
Я путешествовал по времени –В глуши ночей, по склонам дня.Моя нога дрожала в стремениКоня, несущего меня.И развевал мне ветер волосы –Вихрь от летящих дней и лет…На небе огненные полосыСтирал и вновь чертил рассвет.Я на день пролетавший взглядывалИ знал одно: нельзя упасть.Но дрожь в ногах… мой конь угадывал,Что я над ним теряю власть.Полупривстал на стремя звонкое,Узда – как поручни весла…Вот мы над роковой стоянкоюБез времени и без числа.Всё, всё вокруг такое странное,Неведомое для меня.И понял я: то первозданная, –То первозданная земля.Светила в небесах багровыеПолзут, свиваются в клубок…Конь в стороне дробит подковоюСухой, дымящийся песок.– Мой конь! Скитался слишком много я,– Скорей, в знакомые века!Но вместо сбруи воздух трогаетМоя дрожащая рука.И меркнет дивный конь. Не верится –Горячий, разъяренный зверьНа месте в диком беге стелется…Исчез. Он здесь, но не теперь.Над ним теперь мелькают ночиИ дни, как взмахи птичьих крыл…Он возвратиться не захочет.Он путь обратный позабыл.– О, Боже! Если можешь, – встреть его!– Верни его! Ведь я один. –– Веками и тысячелетьями– Зарытый в глушь немых годин.1918, Москва
«Иду как всегда. Не согнувшись. Кто так…»
Иду как всегда. Не согнувшись. Кто такРазлуки и горечи снес бы?Над городом, погруженным во мрак,Большие, мохнатые звезды.То Он над тоской и бессильем людей –Он, кто так суров и всесилен –Затеплил взамен городских фонарейОгни своих синих светилен.1918, Москва
