Чтение онлайн

«Валь, вставай!» Валя открыла глаза и увидела Фаину Плешивцеву. Но зачем вставать? Середина ночи, темнота, холод, полная тишина. Все вокруг спят. Фаина шепотом все объяснила, но объяснение было такое странное, что спросонья Валя долго не могла ничего понять. [369] 9-й полк перелетал на новое место, и Литвяк с Будановой решили бежать с 9-м, вместо того чтобы возвращаться с Беляевой в женский полк. Плешивцеву и Валю они решили взять с собой, чтобы те обслуживали их самолеты. Сейчас требуется, чтобы техники потихоньку пришли на аэродром, прогрели самолеты и держали их в готовности. Быстро и тихо одеваясь, Валя постепенно осознавала, на какую авантюру идет. Непонятно было, почему Плешивцева позвала именно ее: Валя с ней не особенно дружила. Но Валя была очень обязательна, и сказать «нет» ей не пришло в голову: как-никак, Литвяк и Буданова были офицеры, командиры экипажей, и ответственность лежала на них.

Как на такое решились Литвяк и Буданова? Кому из них принадлежала инициатива в принятии этого дикого решения? Совершить побег, украсть боевые самолеты! Такое вообще-то случалось, особенно часто в конце войны, когда молодые летчики, отчаянно стараясь успеть повоевать, убегали на фронт, угоняя самолеты. Наказать могли, но обычно не наказывали. Сложно объяснить такое попустительство в армии, которую отличала строгая дисциплина. Но летчики были кастой, на которую общие правила армии не всегда распространялись. «Там, где начинается авиация, кончается порядок, — цитирует популярную в армии фразу Юрий Айзенштадт, в войну секретарь военного трибунала, не переставая удивляться тому, какие серьезные проступки сходили летчикам с рук.

Антифриза для двигателей самолетов у них тогда не было, так что Валя и Фаина долго сидели в машинах и грели моторы. Наконец пришли Литвяк и Буданова и сказали, что сейчас «будет грузиться Ли–2 штабной». В хвосте этого огромного воздушного автобуса сложены авиационные чехлы, в которые Валя и Фаина могут спрятаться. Чехлы эти были теплые, как стеганые одеяла, и служили авиатехникам не только для того, чтобы укрывать самолеты, но и в качестве одеял. Завернувшись в чехлы, Валя с Фаиной присели в хвосте за ящиками с имуществом штаба. Когда «дуглас» взлетел и набрал высоту, стало ясно, что и в чехлах будет не жарко: в хвосте здорово продувало. [370]

Быстро выяснилось, что прятаться им не обязательно: инженер 9-го полка Спиридонов знал, что они здесь. «Девки, где вы? Девки, вылезайте!» — орал он. Это ребята-техники сказали ему, что самолеты Литвяк и Будановой выпускали не они. Валя и Фаина посоветовались: не выкинут же их через люк! И в конце концов вылезли.

На аэродроме в Зетах, почти полностью разрушенном калмыцком селе, еще не рассвело, когда они приземлились. Спиридонов их не ругал, было не до этого: «Девки, встречайте самолеты!» Оказалось, что самолет с техниками задержался, так что обслуживать прибывающие самолеты было некому. Начав рано утром, Валя с Фаиной проработали целый день. Есть было нечего: у остальных были аттестаты, а у них — ничего. Красавец, герой Сталинградской битвы Женя Дранищев дал им плитку шоколада из своего НЗ. «Давай как Раскова есть по дольке», — предложила Валя, имея в виду эпопею их кумира в тайге.

Начальник штаба 9-го полка Никитин вызвал их только вечером, после целого дня работы. «Вы дезертиры, судить вас надо!» — начал он строго (точно такой же разговор у него уже был с Литвяк и Будановой). Валя возразила: «Мы не дезертиры, мы — наоборот! Мы же на фронт убежали». «Ишь, какая умная», — сердился Никитин. Но девушки видели, что в полку он их оставит и сердится больше для порядка: они все умели делать, работали здорово и в полку пригодятся. Никитин сменил гнев на милость: «Вы ели?» — «Ели». — «Что ели?» — «Шоколад, как Раскова». Больше ничего не спросив, Никитин отправил их в летную столовую. В столовой, тоже для порядка, спросили, где их аттестат, на что Валя ответила, что не имеет понятия. Покормили и без аттестата.

Было уже поздно, они страшно устали. Начальство застал врасплох их вопрос о том, куда идти спать. В конце концов сказали: «К летчикам в землянку!» В большой землянке парни-летчики встретили их дружелюбными насмешками, отгородили угол, повесив какую-то тряпку, и дали спальный мешок. Валя с Фаиной влезли в него вдвоем, согрелись и тут же уснули. Землянка, в которой они поселились, была вырыта только что.

Для летчиков 9-го полка перелет в Зеты не стал обычным перелетом на новую базу. Все видели, что начинается большой поход на запад. Зеты стали их первым аэродромом на освобожденной от немцев земле, и их полк одним из первых перелетел на эту «многострадальную землю, по которой прошли сотни танков, которую безжалостно опалил огонь». [371]

«Что же наш аэродром, далеко будет от Сталинграда?» — как будто невзначай поинтересовался техник Володи Лавриненкова перед вылетом, уложив вещи в фюзеляж самолета и устроившись за бронеспинкой. Его, как и всех, беспокоило то, что окруженная группировка будет пытаться прорваться. Володя провел рукой в перчатке по целлулоидному планшету, показав технику на карте их будущее расположение. От этого технику, видимо, не стало веселее: Зеты лежали как раз между окруженной группировкой и внешним фронтом.

От поселка Зеты остались одиноко стоящие в необозримой степи три хаты. Степь была белая, снег сделал все вокруг красивым, спрятав от глаз руины, воронки, разбитые танки и машины. Самолетам с жильем повезло больше, чем людям: на аэродроме от немцев остались для них капониры — земляные укрытия. Одну хату заняли под столовую, в другой разместился штаб, третью отдали летчикам и техникам. Литвяк и Буданову потом пристроили в отдельной комнатушке при штабе. Для тех, кому в домике не хватило места, — а их было две трети — стали срочно рыть землянки. Начав утром, до вечера они уже обзавелись жильем. Каждая эскадрилья выдолбила себе в промерзшей как камень земле около аэродрома ямы, которые прикрыли железом от разбитых машин и самолетов. Сверху насыпали земли и снега, инженеры приспособили в землянках маленькие железные печурки — вот и весь дом. Правда, никаких дров не было — степь. Зато на следующий день БАО (батальон аэродромного обслуживания) «раздобыл сена и мазута», и в землянках, над которыми заструился «густой черный дым», [372] стало уютно. В набитом до отказа КП постоянно звонил телефон, непрерывно слышался голос начальника штаба Никитина. Карта с нанесенной на ней «боевой обстановкой», висевшая на дощатой стене, шевелилась от порывов ветра. Линия фронта на ней пролегла уже вблизи Котельникова! Возле карты столпились летчики, ожидая приказа: аэродром расчистили от снега, и полеты решили начать в этот же день. Было ужасно холодно, и Амет-Хан, разглядывая карту, заметил: «Если так будем двигаться, успеем к курортному сезону в Алупку». [373]

Никитин принял по телефону боевое задание. Вылет на штурмовку аэродрома Гумрак!

У Володи Лавриненкова замерло сердце: его самолет готов к вылету, а он сам знает на аэродроме Гумрак каждое строение, каждую стоянку. Неужели его не возьмут? Но Шестаков назвал его фамилию: «Поведете шестерку воздушного боя». [374]

И прибавил: «В Гумраке находится добрая половина транспортной авиации Паулюса. Порядочно там и истребителей. Если они успеют взлететь, будет жарко».

Гумрак был пока что запасным аэродромом окруженной группировки, однако к основному аэродрому в Питомнике уже подходили советские части. Аэродром Гумрак, с его неудобной короткой взлетно-посадочной полосой, с каждым днем использовали все интенсивнее.

Шестаков приказал заходить на Гумрак от центра Сталинграда, откуда чаще всего заходили немецкие самолеты: так было больше шансов застать немцев врасплох. К огорчению Лавриненкова, командир, эшелонировав группу по высотам, отправил его шестерку «на верхотуру», а сам пошел на цель с другой шестеркой: Амет-Ханом, Алелюхиным, Королевым, Бондаренко, Будановой и Серогодским. Штурмовка была удачной: с ходу Шестаков поджег стоящий на аэродроме транспортный Ю–52, и сразу же загорелось еще пять транспортников. Аэродром затянуло дымом, через который лишь кое-где пробивалось пламя.

«Хорошо действовали пилоты!» — резюмировал Шестаков разбор полетов перед ужином. Летчики вздохнули с облегчением. Если кто-то выступил неудачно, Шестаков мог при всех жестко отчитать его. Но командир так же искренне восхищался смелостью, удачным маневром, проявлением инициативы и мог при всех обнять отличившегося летчика. На этот раз он так тепло говорил о шестерке, которую вел в этом вылете, что Лавриненкову стало обидно за свою группу. «Чем расстроен, Лавриненков?» — спросил, заметив это, Шестаков. Володя посетовал на то, что они не сбили ни одного немецкого истребителя, и Шестаков перебил его, сказав, что шесть подожженных транспортников принадлежат и Володиной группе, надежно прикрывшей его шестерку сверху.