Защитники сердца. Управление привычками и установками, которые мешают стать богатым и получать удовольствие от жизни
Шрифт:
Несколько лет назад в моей жизни произошло одно событие, оказавшее на меня весьма сильное воздействие, но его последствия я осознал гораздо позднее.
Была весна 1993 года. К этому времени я уже три года отработал на телевидении. Тогда я был продюсером популярного сериала «Тренер».
И хоть меня не так уж легко вывести из себя — ведь я вполне уравновешенный — съемки меня совершенно вымотали, и я был рад, что они подошли к концу. По этому поводу мы закатили вечеринку на стадионе «Доджер». И вот на ней один из сценаристов, ставший мне другом — Билл — приглашает меня на рыбалку: он, я и еще пятнадцать ребят в море! У меня даже не было времени войти в азарт, потому что уже на следующий день мы встали ни свет ни заря, чтобы успеть сесть в огромную лодку. Представьте себе, четырнадцать метров в длину и двенадцать спальных мест.
Накануне, по дороге домой, моя жена Ли сказала: «У меня такое чувство, что ваша завтрашняя поездка положит начало плохому фильму. Ты же понимаешь, пятнадцать сценаристов в открытом море…» У меня вырвался смешок.
На следующее утро, погрузившись на борт, мы отправились в море. Оно было восхитительно: дельфины плыли с нами наперегонки, рядом кружились тюлени, и даже моя морская болезнь не могла испортить столь прекрасный день. Капитан и его первый помощник завезли нас достаточно далеко, чтобы можно было начать рыбачить. А поскольку рыбак из меня не самый хороший, я предпочел понежиться на солнышке, потягивая пиво, и насладиться видом моря.
Расслабившись после рыбалки, мы решили отправиться к острову Санта-Барбара, на котором расположен национальный парк. Мы собирались кинуть якорь метрах в ста от берега, спустить на воду резиновую шлюпку, устроить на острове пикник и побродить по парку. Погода была отличная: градусов тридцать пять. Легкому волнению на море мы не придали никакого значения.
Перед нами вырос похожий на вулкан остров; деревьев на нем было совсем немного, и никаких признаков пристани! Только металлическая лестница, спускавшаяся со скалы в маленькую каменистую бухту. Я понял, что единственный способ добраться до острова — провести шлюпку к лестнице, схватиться за нее и вскарабкаться на десятиметровую высоту.
И вот Билл, я и еще один наш друг Эрик решили первыми пуститься к цели. Но чем ближе мы подбирались к острову, тем выше поднимались волны: теперь они были высотой почти в метр. Я засомневался, получится ли у нас вообще осуществить задуманное. Билл сидел на корме, управляя нашим суденышком, Эрик на носу, а я — посередине. Мы приближались к металлической лестнице куда быстрее, чем предполагали, и Билл крикнул Эрику, чтобы тот хватался за нее. Но море бушевало все сильнее, и мы двигались со скоростью как минимум восемь километров в час — у Эрика просто не было никаких шансов уцепиться за нее! Балансируя на огромных волнах, мы неслись прямо на острые скалы!
Шлюпка врезалась в первую же скалу и сложилась пополам. Эрика и Билла тут же выкинуло в воду. Я еще как-то удерживался посреди шлюпки, нос которой маячил прямо перед моим лицом. Шлюпка находилась у самых скал, и я в ужасе ждал, когда же волны бросят меня прямо на их острые выступы. Думать я мог лишь о том, как бы избежать этой участи — и мне оставалось только выбраться из середины шлюпки. Конечно, в итоге я шлепнулся в воду, а шлюпка благополучно уплыла в другом направлении. А пытаться ухватиться за скользкую скалу из вулканической породы было все равно что цепляться за мокрые бритвенные лезвия.
В итоге я оказался по грудь в воде у входа в пещеру, простиравшуюся вглубь метров на двадцать. Волны играли мной, словно маленьким шариком для пинбола: нахлынув, они заставляли меня погружаться под воду и снова выныривать в поисках воздуха. Прибой был настолько сильным, что я не мог добраться до лестницы в десяти метрах от меня. Я пытался держаться за скалу, но песок, на котором я стоял, засасывал меня все глубже, да к тому же я сильно ударился головой о камни. Я больше не мог удерживаться под натиском волн. Мне пришлось снять кожаную куртку: она была чересчур тяжелой и холодной. Я совершенно измучился. Мне было всего двадцать девять, я женился только полгода назад, и теперь мне предстояло умереть.
Тем временем Билл и Эрик умудрились добраться до свода пещеры. Они пытались дотянуться до меня, но нас разделяло по меньшей мере три метра. Они, должно быть, видели, как меня швыряло туда-сюда, словно тряпичную куклу. И хотя надежда покинула меня, я все еще боролся за выживание.
Внезапно меня посетила новая мысль, некое ощущение, а может, даже и голос — не знаю точно. Но где-то внутри себя я услышал: « Мне надо выбраться отсюда, потому что Ли беременна. Меня ждет малыш». Я знал, что моя жена делала тест на беременность, но результат тогда оказался отрицательным. Однако я чувствовал, что мне нужно справиться с бедой, что меня ждут.
Когда я почувствовал в себе силы, то понял, что, продвинувшись вглубь пещеры, окажусь в безопасности и смогу выбраться из воды. В итоге я оказался на участке суши. Теперь я знал, что не утону… разве что умру от голода!
Прошло минут пятнадцать. Измученный, я замерзал. И тут я услышал голос Билла: «Уоррен… Уоррен, ты там? Можешь выплыть?»
И я ответил ему: «Естественно. Именно поэтому я тут и сижу!»
К счастью, каждые две недели сменяются смотрители парка. Никогда не угадаете, к чему это я. Очередная смена пришлась именно на тот день. Откуда ни возьмись, появилась лодка, а на ней двенадцать парней со снаряжением для скалолазания и подводного плавания. В пещере была узкая расщелина, ведущая к самой ее вершине, и я попытался найти опоры для рук и ног, чтобы суметь схватиться за веревку, которую ребята сбросили мне. Не знаю, наверное, в каждом из нас всегда остаются какие-то силы. А может, тому поспособствовало нечто более значительное. Но я все же выбрался из пещеры. Береговая охрана спустила мне на вертолете спасательную корзину, и мы вместе с Биллом залезли в нее — он поранился, помогая водолазам достать до меня.
Мы отправились в близлежащую больницу, и пока летели на вертолете, я думал: «Я должен быть испуган, а я спокоен». Я думал: «Ну же!», — мне казалось, со мной должно случиться что-то наподобие произошедшего в фильме «Бесстрашный» о роковой авиакатастрофе. Теперь ничто не могло сломить меня. Мне наложили швы на голову и локти, и я с ног до головы был в синяках приятного багрового оттенка.
Я глубоко спал, приняв обезболивающее, когда в шесть утра проснулся от рыданий жены. Она снова сделала тест на беременность, и, на сей раз он оказался положительным. Как же это меня воодушевило! Последующие несколько дней я все вспоминал те мысли, что пришли мне в голову в пещере. Я вспоминал голос, который требовал, чтобы я выбрался оттуда. Он говорил мне, что кто-то, еще пока не пришедший в этот мир, будет рассчитывать на мои силы.
Мне исполнилось тридцать, и у меня родился первый малыш. Теперь я каждый день проживаю, вспоминая то, как был на волоске от смерти. Я рискнул, уволившись с хорошо оплачиваемой работы. Теперь я замечаю за собой, что стал обращать на свои ощущения гораздо больше внимания. Вы же помните, я из тех, на кого, как казалось бы, не влияют превратности судьбы. Однако, уделяя внимание тем своим чувствам, которыми я по большей части пренебрегал, я осознал нечто важное: всю жизнь меня окружала одна депрессия. По каким-то личным причинам я давил в себе радостные переживания, страхи и волнения, пряча их от себя.
С каждым днем я все глубже понимаю, как коротка жизнь. И хотя я не могу со всей уверенностью утверждать, что это околосмертное переживание меня изменило, об этом можно судить по моей манере поведения.
Слушая захватывающую историю Уоррена, мы не переставали удивляться: он не считал, что это травмирующее событие привело к разительным внутренним переменам. Впрочем, он признал, что поступил довольно смело, когда оставил работу, обеспечивавшую ему финансовую стабильность, прямо перед рождением первенца. Жизнь, которую он вел до происшествия на море, предстала перед ним в своем истинном свете: его совершенно не волновали собственные чувства, он был безразличен к своим радостям и страхам, окаймленным абсолютной депрессией.
Долгие годы Уоррен зарабатывал на жизнь сочинительством. И хотя интеллектуализацию он применял с умом, она все же не подпускала его к собственным чувствам. Ужасное, опасное для жизни испытание, выпавшее на его долю, позволило ему прислушаться к «защитникам», разместившимся вокруг его сердца. Он смог проникнуть вглубь себя и постепенно научился жить не только разумом, но и сердцем.
Мы лишь предполагаем, что озарение, посетившее Уоррена в пещере, вероятно, можно было бы отнести к двум вещам. Во-первых, существует нечто, о чем мы ничего не знаем и на что можем лишь надеяться; нечто, куда большее, нежели мы; с этим мы пытаемся установить связь ради того, чтобы получить утешение и наставление. И, во-вторых, Уоррен мог иметь в виду свой собственный внутренний голос, призывавший его к развитию и выходу за рамки того, кем он являлся на тот момент.
Мэри Линн Раджскуб — актриса. Ей около сорока, и сейчас она занята в популярном сериале «24», где играет компьютерного гения Хлою О’Брайан в паре с Кифером Сазерлендом. Кроме того, она исполняла роли и во многих других известных фильмах, включая картины «Стильная штучка», «Блондинка в законе-2» и «Маленькая мисс Счастье».
Одним воскресным утром мы пришли в гости к Мэри Линн, чтобы выслушать ее историю — в ее солнечный, еще не отстроенный до конца дом, по которому с удовольствием бегали ее многочисленные домашние любимцы и любимицы — собаки. В тот период она ожидала первенца.
Мэри Линн искренне поделилась с нами рассказом о путешествии, приведшем ее из родного города Трентона, что в штате Мичиган, в Лос-Анджелес и, в итоге, на съемки телевизионного сериала, отмеченного не одной наградой. Нас тотчас же удивило ее столь раннее желание пойти по пути, отличному от того, что избрали члены ее семьи. Оглядываясь на прошлое, теперь Мэри Линн осознавала, как отчаянно желала отдалиться от них. Однако в то время она этого совершенно не понимала. Она уже практически ступила на путь, идя по которому, вышла бы замуж совсем юной, никуда бы не уехала и никогда бы не украсила собой сцену. Но какой-то постоянный, упорный и почти бессознательный внутренний импульс не позволил ей «остепениться» такой юной.
Мне было стыдно и страшно испытывать чувства и иметь мысли, которые шли вразрез с представлениями членов моей семьи. В детстве я усердно пыталась ничем не выдать себя: мне не хотелось, чтобы кто-то узнал о том, что я думаю и чувствую. Если спросите кого-нибудь, кто был тогда со мной знаком, вам скажут, что я не отличалась любовью к веселью и забавам. Занятно, что позднее я стала комедийной актрисой.
Наверное, еще в детстве я понимала, что мне придется уехать, чтобы найти себя. Сейчас я осознаю, что каким-то образом мама, заметившая во мне интерес к театру и изобразительному искусству, решила, что меня нужно побудить к творческой деятельности. Они с папой отправили меня на занятия по акварели в местном торговом центре. Помню, как рисовала акварелью цветы — прямо как на открытках. Я понимала, что университет не для меня; мне хотелось поступить в художественную школу. Так я и сделала, и получила изумительный опыт.
Ни у кого в моей семье не было высшего образования. Свою учебу я оплачивала, взяв кредит. Думаю, что поступила в школу не от любви к искусству, а из-за страха застрять на бесперспективной работе. Наверное, именно поэтому, когда лучшая подруга попросила меня отправиться с ней на один семестр в Сан-Франциско, я тут же ухватилась за эту возможность. Где-то в глубине души я, видимо, понимала, что задержусь там.
Именно в Сан-Франциско я занялась перфомансом. А потом я почему-то стала привносить в него элемент комичности. В какой-то момент грани практически стерлись: я разыгрывала комедию. И зритель сполна отплачивал мне смехом. А может, на первых порах надо мной и смеялись? Как бы то ни было, но я попала в комедийное шоу. Думаю, что мне просто нужно было как-то себя выразить. Причиной моего юмора была нервозность и ощущение неловкости. Было по-настоящему смешно, и я знала, что смогу придумать миниатюру и продолжить заниматься этим делом, даже когда силы покинут меня. Мне нравилось это занятие. Я обретала уверенность в себе. И тогда я решила, что терять мне больше нечего… так почему бы не переехать в Лос-Анджелес?
Оказавшись здесь, я заметила, что многие держатся вызывающе. Они были негативно ко всем настроены и считали, что весь мир против них. И потому мы никогда не заговаривали о вере, духовности и каких-либо чувствах. Чуть позже я рассталась с любимым человеком, и это опустошило меня. Я понимала, что мне нужно подумать о том, как сохранять позитив, когда все идет не так, как надо, и воспользовалась этой болью, чтобы раскрыться навстречу познанию духовного. Самоанализ помог мне на пробах: я научилась выражать себя наилучшим способом.
Я обрела успех, уверенность в себе, а также способность лучше понимать саму себя, и это помогло мне стать более осознанной. Теперь я вижу, что обладаю определенными талантами, могу усердно над ними работать и знаю, что могу задаться любой целью. Даже если задуманное не всегда получается, в этом нет ничего страшного — подумаешь, попробую что-нибудь еще. Сочинительство, живопись, актерское мастерство, закачка своих видеороликов на «MySpace» — во всем есть элемент творчества. И я знаю, что всегда буду прилагать максимум усилий к тому, чтобы оставаться креативной.
В детстве Мэри Линн весьма преуспела в сокрытии собственных эмоций. Мы предполагаем, что тогда она пользовалась надежным «защитником сердца», отрицанием. Она оградила себя от пугающего, противоречивого желания отдалиться от семьи и в то же время наладить с ней связь; отказала себе и остальным в этих чувствах.
Уехав из дома, она обнаружила в себе потребность продолжать играть. Вот только тогда она не понимала, что юмор, который она выставляла напоказ за счет своих нервов, стал «защитником», уберегающим ее от тревог. Он не только защитил ее от волнения, связанного с выступлением перед большой аудиторией, но и облегчил ее боль от того, что она поступала иначе, нежели члены ее семьи.
Думаем, к своему бесстрастному юмору Мэри Линн обратилась задолго до того, как добралась до театральных подмостков. Первоначально этот «защитник» ограждал ее от невыносимых чувств: разлуки, боязни получить отказ, смущения и одиночества. Со временем Мэри научилась управляться со своим «защитником» и пользоваться им себе во благо, понимая, когда следует к нему обратиться, а когда этого делать не нужно. Ее «защитник» до сих пор помогает ей, но теперь, благодаря самоосознанию, Мэри Линн сама управляет своей жизнью.
Джо Крамми чуть больше пятидесяти. Он — ведущий ток-шоу на радио. В Южной Калифорнии Джо обосновался более тридцати лет назад, а теперь он так же популярен и в Финиксе, что в штате Аризона. Он известен своими презрительными насмешками и консервативной точкой зрения на актуальные темы, однако, у него много верных поклонников. Он полон сарказма, и со слушателями, звонящими в эфир, всегда общается по существу. Но вот когда речь зашла о том, чтобы поговорить начистоту с самим собой, все вышло совсем иначе. Он понял: тому, что он топчется на месте в плане карьеры и личной жизни, есть множество вполне логичных причин. Джо был властителем своей рационализации… до тех пор, пока не потерял над ней контроль.
Я жил, словно Питер Пэн. Серьезных отношений ни с кем не заводил и беспрестанно менял место диджейской работы. О том, чтобы отнестись к жизни более серьезно, не могло быть и речи. Самое серьезное, на что я был способен — встать с утра пораньше. Ведь именно в это время приходилось выходить в эфир. Казалось, я могу выпутаться из любой ситуации. Я был центром вселенной, и все было просто отлично.
В 1993 году я работал на одной телестанции в Сан-Диего. Довольно странно, но в какой-то момент я подумал: «Что-то эти наушники не особо хорошо работают, хотя все они выполнены специально под каждого комментатора. Вдобавок, у меня от них голова болит. Вот ведь паршивое место: на всем экономят!»
В 1994 году я вернулся на радио, на самую популярную станцию разговорного формата, базирующуюся в Лос-Анджелесе. И все вроде бы хорошо, но чертова головная боль не покидает меня, и даже в этой современной студии слышу я уже не так хорошо. Тогда-то я понял, что дело вовсе не в оборудовании, а, скорее всего, в громкой музыке, которую я слушал все эти годы. По рекомендации близкого друга, у которого были проблемы со слухом и головные боли, я отправился в Институт слуха.
Жизнь может рухнуть в один момент. Врач невозмутимо заявил мне: «Что ж, у Вас опухоль мозга. И, вероятно, слух Вы потеряете. К тому же, очевидно, Вас беспокоит лицевой нерв, проходящий вот здесь и отвечающий за возможность улыбаться. Более того, неясно, сможете ли вы закрывать глаза».
Да какого черта?! Мне на следующий день в эфир выходить. Извини, дружок, но это, видимо, чужая медицинская карта. Вот тебе и новости! Да и как пережить четыре дня от выпуска новостей в среду до операции в понедельник? Помочь мне некому. Я совершенно одинок. Но мне сказали, что выбора у меня нет: даже если опухоль не злокачественная, я умру, если не соглашусь на операцию. Жизнь моя трещала по швам.
В пятницу, направляясь домой с работы, я вдруг посмотрел в зеркало заднего вида и увидел лицо, показавшееся мне знакомым. Я его не видел лет тридцать или сорок. Это было мое собственноелицо: лицо плачущего ребенка.
И вот в понедельник мне сделали наркоз: накачали так, что было абсолютно на все плевать. Я, словно кусок мяса, лежал на этом шатком столе. Было чертовски холодно, но мне до этого не было никакого дела. В последние мгновения я не беспокоился о том, что умру. Меня волновало, как я буду жить: что если я больше не смогу функционировать, как раньше?
Проснулся я в аду. Не такая уж это хорошая идея — вскрыть черепную коробку. У меня двоилось в глазах и кружилась голова. При удалении опухоли мне серьезно задели наружный слуховой проход. Никто не сообщил мне, что придется заново учиться стоять и ходить, не падая и не испытывая приступы рвоты. Никто не сказал, что мои друзья, которые придут навестить меня, будут смотреть в сторону, будто у меня вши.
Черт! Да ведь понятно, что они испытывали облегчение, ведь сами могли оказаться на моем месте. Они пытались подбодрить меня, советовали думать о хорошем, говорили, что мне еще повезло. А мне хотелось крикнуть в ответ: «Будь я таким счастливчиком, со мной бы вообще этого не случилось!» Поддержка, конечно, облегчает жизнь, но позитивного отношения порой все-таки просто не хватает.
Я утратил нечто значительное — собственное бессмертие. Никогда не думал, что могу умереть. Не предполагал, что со мной случится что-то плохое. Мне казалось, что я с легкостью смогу избежать боли. Да что там — самой жизни. У меня всегда отлично получалось находить всему оправдание. Знаете, я всегда стремился к наслаждению. Разве не все так поступают? Вот только стремление получить удовольствие это, по сути, попытка избежать боли и страданий.
Через несколько недель я вернулся к работе. Так или иначе, но я осознал, что до сих пор жив. Только теперь все было по-другому. Я больше не мог находиться там, где был. Мне постоянно напоминали об этом моя глухота, равновесие, осознание физической боли, необходимость лечиться. Жизнь моя резко изменилась.
Происходили и другие, более постепенные перемены. Я оказался способен видеть боль других людей. И чем больше я погружался в свою новую жизнь, тем больше моя старая жизнь казалась ненормальной. Раньше я шутил над чужими страданиями. Каждый из нас порой так поступает. А теперь я лицом к лицу столкнулся с собственной болью. А ведь никто не хочет смотреть своей боли в глаза. Нет, я вовсе никого не обвиняю. Но больше не могу притворяться, будто жить просто. Это даже хорошо: мне не нужно искать причин, чтобы не проживать собственную жизнь осознанно.
А что же насчет работы на радио? Она теперь кажется мне совсем другой. Не хочется говорить об этом, но своими шутками и неспособностью признать эту деятельность серьезным и любимым делом я только обесценивал то, что действительно меня заботило.
Подружка, которая долгие годы уговаривала меня жениться, наконец показалась мне отличной кандидатурой. Я всей душой предан своей жене. Она родила мне сына, сейчас ему уже четыре. Смотрю на него и вижу, что вся жизнь вертится вокруг него: наверное, он сам так постоянно думает. Таким вот я и был: все вращалось вокруг меня. Но, на самом деле, я — маленькая точка во вселенной. Теперь я понимаю, что же изменилось. Моя жизнь вращается вокруг других людей: жены, сына, слушателей. Я беспокоюсь о малыше. Я-то за свою жизнь не держусь. Его безопасность волнует меня куда сильнее, чем кто-либо когда-либо. Совершать бескорыстные поступки прекрасно. И хоть это бремя, но бремя приятное. Когда сын был совсем маленьким, я повсюду носил его в слинге: постоянно защищал его собою. Малыш растет, и становится все тяжелее ограждать его от неприятностей.
Эта дурацкая опухоль во многом помогла мне с работой, ребенком, взаимоотношениями с окружающими. Каждый день я проживаю с мыслью о ней. Теперь я отношусь к миру и людям, его населяющим, иначе. Я понимаю их, и как бы напыщенно это ни звучало, но теперь я могу поставить себя на их место.
С самого рождения мы всю жизнь пытаемся избежать душевных волнений, боли, потери и горя. Если бы я кого-то впустил в свою жизнь, мне пришлось бы страдать еще больше, а мне этого не хотелось. И потому я искал предлог, чтобы избежать своих чувств. Теперь я этого больше не делаю. Я сумел примириться со своими ощущениями, и это помогло мне обрести человечность. В те минуты, когда я больше не могу выслушивать жену, я вспоминаю, что глух на одно ухо, и, наверное, просто не понял ее.
Больше чем о себе, я беспокоюсь о сыне. Я усвоил один урок… да что там, я усваиваю его каждый день: чем сильнее боль жизни, тем больше пользы, черт возьми, можно из нее извлечь!
Благодаря этому случаю, угрожавшему его жизни и доставившему ему немало мучений, Джо усвоил весьма ценный урок: он понял, что не хотел «взрослеть» и был эгоистом. Он осознал, что в жизни куда больше достойных внимания вещей, чем его персона. Раньше он не относился серьезно ни к своей девушке, ни к своей работе, ни к своему здоровью и благополучию, ни к тому факту, что жизнь не может длиться вечно.
А когда перед Джо замаячила угроза смерти, его «защитник сердца» немедленно сдал свои позиции. Пока со здоровьем у него не было проблем, Джо укрывался за рационализацией. Когда он не получал желанной должности или в отношениях не все складывалось, Джо просто не обращал внимания на свое отчаяние и разочарование, умаляя таким образом их значение. Он приводил рациональные аргументы в пользу того, что «та работа» все равно не особо ему подходила. Он даже нашел способ не принимать на себя никаких обязательств в том, что касалось отношений с девушкой — не предлагал ей выйти за него замуж, но и не рвал с ней; в таком положении ему было вполне комфортно.