Чтение онлайн

В то же время она подумала, что, живи она с отцом на Монмартре, он бы, конечно, непременно взял бы ее в кабаре, которое олицетворяло Париж, бывший до сего дня для нее не больше, чем просто словом.

Уна и не чувствовала, что, пока она смотрела на герцога, Филипп Дюбушерон смотрел на нее. Он не совсем понимал, что за игру затеял герцог, но зато он хорошо знал, что «Мулен Руж» — неподходящее для Уны место.

И неудивительно, что он с таким нетерпением ожидал ее реакции.

Не хуже чем герцог, он знал, что мужчины высших сословий интересовались «Мулен Руж» потому, что это кабаре считалось самым большим рынком проституток в Европе.

Девочки здесь были такие же дорогие, как и на Елисейских полях, но танцевальная программа была очень хороша, а благодаря художникам, таким, как Тулуз-Лотрек, которые рисовали плакаты для кабаре, оно год от года становилось все популярнее.

Плакат Тулуз-Лотрека не преувеличивал, когда обещал «Великосветское рандеву» в «Мулен Руж».

Но уж если герцог собрался ехать в «Мулен Руж», у Дюбушерона не было никакой охоты его отговаривать. Вечер был необычен с самого начала, и он сказал себе, что в любом случае не стоит спорить с герцогом, что бы тот ни затеял.

Хотя ему и показалось, что для такого чрезвычайно утонченного человека, каким слыл герцог, это нехарактерно, хотя для любого англичанина, приехавшего в Париж, как раз характернее всего и было стремиться в «Мулен Руж», как мышь стремится к сыру.

Карета герцога уже ждала их; она оказалась гораздо просторнее и удобнее кареты Дюбушерона.

Дюбушерон ожидал, что герцог предложит ехать в двух каретах, поэтому его экипаж тоже ждал во дворе.

Но не успел он задать свой вопрос, как уже получил на него ответ.

— Поедем все вместе. У меня на заднем сиденье хватит места для троих, если они не очень полненькие.

При этих словах он бросил взгляд на стройную фигуру Иветт и худенькую — Уны. А затем сел между двумя дамами; Филипп Дюбушерон устроился напротив них.

По дороге с улицы Фобур Сент-Оноре Ивётт воспользовалась моментом и стала нашептывать герцогу на ухо слова, которые Уна, слава Богу, не могла услышать. Да и вряд ли бы она поняла что-нибудь из того, что было сказано.

Она смотрела в окно, снова зачарованная ярко освещенными бульварами, толпами людей, гулявших взад и вперед по широким тротуарам, многолюдными кафе — всем, что говорило ей о Париже.

Она подумала, что никогда еще так замечательно не проводила вечер; в эту секунду она была готова забыть о том, что наступит завтра, о том, что впереди у нее большие трудности; она была готова наслаждаться каждым настоящим мгновеньем.

И пока Иветт прижималась к герцогу так тесно, что казалось, ее тело обвивает его, Уна отодвинулась в дальний угол кареты так, чтобы совсем его не касаться. В то же время она ощущала, что присутствие герцога рядом с ней заставляет ее испытывать какие-то новые, ей непонятные чувства. Она повторяла себе, что все это оттого, что он был англичанином и, как и ее отец, отличался от всех остальных мужчин, которых ей доводилось встречать.

Он и в самом деле напомнил ей о том, каким был ее отец во времена ее раннего детства, когда она так любила звук его голоса и сильные руки, поднимавшие ее.

Ей было совсем немного лет, когда она поняла, что ее папа выглядит совсем не так, как французы, которых она видела, когда ходила гулять в деревню или когда они с мамой выезжали в Париж, что бывало, впрочем, очень редко.

Джулиус Торо был широкоплечим, симпатичным, обаятельным человеком.

— Я полюбила отца, — сказала мама однажды, — потому что он был очень красив, а люблю я его, потому что он добрейший и обаятельнейший человек.

Вспоминая эти слова, Уна подумала, что отец начал меняться еще до смерти мамы.

Это выражалось не только в том, что он стал носить странную одежду, которую он полюбил, — он все-таки был художником. Казалось, он потерял какие-то свои типично английские черты.

И все же, решила Уна, не стоит его критиковать.

В герцоге было все, что, казалось Уне, должно быть присуще английскому джентльмену, а не только высокий титул; и еще, подумала она, он кажется прямым и честным человеком.

Этого не было у Филиппа Дюбушерона, хотя он демонстрировал немалую любезность.

Интересно, подумала она, нравится ли герцогу, что мадемуазель Жуан гладит его рукой в черной перчатке, или же он чувствует недоумение — отчего это она так собственнически ведет себя с ним?

Она подумала, что мама бы сочла такое поведение невоспитанностью, но, опять напомнила она себе, у нее нет никакого права судить людей.

Как мило было со стороны герцога пригласить ее на обед!

Ей хотелось поговорить с ним о картинах, особенно о папиных картинах, но нечего было и думать о серьезном разговоре, пока мадемуазель Жуан слушает.

«Интересно, увижу ли я его когда-нибудь еще после этого вечера?» — с грустью подумала Уна.

Но вот они подъехали к «Мулен Руж».

Здание было больше, чем Уна себе представляла, такое же огромное, как парижский вокзал, а шум внутри оказался просто оглушительным.

Филипп Дюбушерон договорился, чтобы их провели через толпу и усадили за столик, считавшийся лучшим — он располагался у самого края сцены.

Уна узнала музыку, которую наигрывал оркестр, — это была одна из романтических мелодий Оффенбаха. Она звучала совсем необычно, но все же музыке удавалось перекрыть разговоры и смех, который, казалось, заглушал все вокруг.

Они только сели за столик, как раздалась барабанная дробь и на сцене появилась Ла Гулю, одна из новых звезд «Мулен Руж».

Уна услышала, как Филипп Дюбушерон сказал герцогу:

— Ей всего двадцать лет.

Уна поймала себя на том, что задерживает дыхание, глядя, как танцует эта девушка.

Обширные белые юбки шириной ярдов в шесть, пышная пена дрогого нижнего белья из черного шелка, отороченного ленточками нежных тонов, — все взмыло вверх, когда она вскинула ножку, словно указывая ею прямо на люстру.

Нога была очень красивой формы, прямая и гладкая, шелковисто блестящая, а над коленкой сияла подвязка с брильянтами.

Чувственный, веселый, приводящий в смятение — вот какой это был танец; Уна и представить не могла, что такие танцы бывают.

Она не осознавала, что вообще-то это было совершенно неприлично. Казалось, она и дышать позабыла, и когда толпа закричала: «Выше, Ла Гулю, выше!» — Уна была так ошарашена, что не могла даже хлопать в ладоши.

Ла Гулю вскинула ножку, повела бедрами, явив взорам свои панталоны и все увидели сердечко, вышитое у нее на попке. Публика издала такой рев, что, казалось, крыша сейчас рухнет.