Чтение онлайн

Багси Сигела спросили, не встречался ли он с Лепке. Сигел ответил, что не помнит. Судья Джон Нокс объявил, что «провал в памяти» Сигела возмутителен и оскорбителен для суда, и отправил его в тюрьму для восстановления памяти.

Отчаявшись найти Лепке, федеральное правительство и штат Нью-Йорк объявили награду в 50 000 долларов за его поимку и разместили его фотографии на листовках, киноэкранах и в газетах. Так, как его, не разыскивали ни одного человека в стране, а возможно, и в мире.

Последний из циркуляров по его розыску, составленный полицией Нью-Йорка, содержал следующее описание Лепке: «Взгляд пронзительный, бегающий; нос большой, несколько приплюснутый у ноздрей; уши крупные, плотно прижаты к голове; рот большой, с ямочкой слева; правша; страдает болезнью почек. Часто посещает соревнования по бейсболу».

Преступный мир Нью-Йорка пришел в волнение, запуганный угрозами Дьюи, с одной стороны, и Бухалтера — с другой. Так больше продолжаться не могло. Охота на Лепке рушила их бизнес. Для мафиози стало очевидно — чтобы сохранить свои дела в целости, нужно, чтобы Лепке сдался.

По словам Лаки Лучано, он, Томас Луччезе по кличке Три Пальца и другие обсудили все это в тюрьме Даннемора. По скромному утверждению Лучано, решение нашел он.

Идея заключалась в том, чтобы для Лепке дело выглядело так, будто с Эдгаром Гувером достигнуто соглашение. Если он сдается ФБР и принимает обвинение в контрабанде наркотиков, то получает гарантию Гувера, что его не передадут Дьюи, а к тому времени, как закончится федеральное расследование, дело Дьюи уже уйдет в архив.

«Я знал, что Лепке до смерти боялся Тома Дьюи, особенно после того, что он сделал со мной, — говорил Лучано. — Конечно, ни о чем мы с Гувером не договаривались, но для Лепке все должно было выглядеть, как будто договорились».

Сам ли Лучано изобрел этот план или нет, но он удался. Мейер Лански послал Мо Воленски, доверенное лицо и друга Лепке, сказать Бухалтеру, что с Эдгаром Гувером заключено соглашение. Гувер обещает не выдавать Лепке Дьюи, сказал Воленски. Как только Лепке окажется в тюрьме, шум сразу утихнет, и все будет по-прежнему. Отсидев «недолгий» срок в десять-двенадцать лет, он снова будет на свободе.

Лепке сомневался. Он сказал Эйбу Релесу: «Эти мерзавцы больше волнуются за свои дела, чем за мою шкуру».

Он был прав, но понимал, что, если он не согласится, его приятели возьмут все в свои руки, так же как случилось с Голландцем Шульцем. Бизнес есть бизнес.

Бухалтер согласился.

Пятого августа 1939 года Уолтеру Уинчеллу, знаменитому журналисту и впоследствии диктору телевидения, поступил анонимный звонок. Ему сообщили, что Лепке «хочет сдаться», но боится, что его пристрелят до того, как он это сделает.

Уинчелл был близким другом Эдгара Гувера. Они часто сидели за одним столиком в нью-йоркском клубе «Сторк» и много помогали друг другу. Гувер незаконно снабжал Уинчелла секретной информацией о жизни известных людей из своих многочисленных досье. В обмен на это Уинчелл всегда был готов служить Гуверу.

Уинчелл связался с Гувером, и тот уверил его, что Лепке не расстреляют, а только арестуют. В новостях Уинчелл сообщил об обещании Гувера поместить Лепке в федеральную тюрьму.

Вечером 29 августа 1939 года Лепке вышел из своего убежища на Фостер-авеню в Бруклине и сел в ожидавшую его машину. За рулем был Альберт Анастазия. Он повел машину через мост на Манхэттен. В заранее условленном месте он остановился. Бухалтер вышел и приблизился к стоявшей неподалеку машине, где сидели двое. Дверь открылась, и Лепке оказался внутри.

«Мистер Гувер, — сказал Уолтер Уинчелл, который вел машину, — это Лепке».

«Здравствуйте», — сказал Гувер, сидевший сзади.

«Рад познакомиться, — произнес Лепке. — Едемте».

Окруженный эскортом машин с агентами ФБР, автомобиль, управляемый Уинчеллом, доставил Лепке прямо в тюрьму.

С того момента, как он сел в машину, Лепке почувствовал, что его надули. Никакой сделки не было. Но было уже поздно.

Суд над Лепке по делу о наркотиках состоялся в декабре 1939 года. Лепке вместе с несколькими другими обвиняемыми был осужден за незаконный ввоз, хранение, перевозку и распространение наркотиков. В январе 1940 года Бухалтер получил срок общей продолжительностью в 192 года. Но поскольку большая часть сроков вступала в силу одновременно, ему полагалось отсидеть четырнадцать лет.

Ужас, который внушал Бухалтер, стал отчетливо виден на суде. Одним из свидетелей против Лепке был заключенный средних лет по имени Соломон Штейн, во время суда отбывавший семилетний срок за воровство. Штейн участвовал в контрабанде наркотиков и опознал Бухалтера как своего босса.

Судья попросил Штейна указать на Бухалтера, положив руку ему на плечо. Штейн сделал несколько шагов в сторону Бухалтера, затем остановился. Бухалтер холодно смотрел на него. Штейн побледнел и задрожал. По-русски через переводчика Штейн сказал, что боится и ближе не подойдет. Он спросил судью, нельзя ли ему указать на Бухалтера со своего места. Видя испуг Штейна, судья согласился. Тогда тот пальцем указал на Лепке.

После вынесения приговора Бухалтера какое-то время держали в Нью-Йорке, в федеральной тюрьме в ожидании решения по его делу в суде штата Нью-Йорк. Адвокат Бухалтера подал прошение об отсрочке судебного постановления штата, но получил отказ апелляционного суда. Последующие обращения в вышестоящие судебные органы также не принесли результатов. Затем Бухалтера передали Томасу Дьюи для судебного разбирательства.

В апреле 1940 года он был признан виновным в вымогательстве и рэкете и приговорен к наказанию от тридцати лет лишения свободы до пожизненного заключения. Оно должно было вступить в силу после того, как он отбудет срок, назначенный федеральным судом.

Во время посадки в поезд, который должен был доставить Бухалтера в тюрьму, он побеседовал с журналистами. «Может, я и совершил сотню ошибок, но моя совесть чиста, — сказал он. — Я не сделал и миллионной доли того, в чем меня обвинили. Этим политикам нужна была тема для разговоров, вот они и выбрали меня. Дьюи метит в президенты, поэтому на меня и набросился. Почему никто не хочет устроить расследование этим политикам? Почему никто не копает под Дьюи?»

По прибытии в Ливенворт Лепке не прекращал возмущаться. «И это они называют правосудием, — говорил он. — Меня же надули. Когда я сдался, чего только мне не обещали. Говорили, что я отличный парень, что правильно сделал, что глазом не успею моргнуть, как все это дело забудется. Да, это самое грандиозное надувательство в моей жизни».

Когда его спросили о бруклинской мафии, Лепке ответил: «Да я не был в Браунсвилле уже двенадцать лет. Мне страшно ходить по тамошним улицам. Это же просто сумасшествие».

Двадцатого июня 1940 года Лепке написал Джеймсу Беннету, начальнику федеральной тюрьмы, жалобу на дурное обращение. По «соображениям безопасности» Лепке поместили в одиночную камеру, а его передвижения были крайне ограничены. Он не мог переносить одиночество.

«Позвольте мне рассказать о моем тяжелом положении, — писал Лепке, — и просить Вас рассмотреть мое обращение. Я не стану сообщать все подробности моего дела, так как понимаю, Ваша честь, что Вы знаете их не хуже меня. Итак, мне предписано отбыть наказание сроком в четырнадцать лет в федеральной тюрьме. Мое поведение в Нью-Йорке в ожидании суда и все время до того момента, как я был отправлен сюда, говорит само за себя. С тех пор как я здесь, я выполняю все правила и предписания. После истечения карантинного срока меня направили на работы, а затем, через несколько недель, по неизвестной причине снова водворили в камеру. Меня держат здесь сутками без прогулок.