Чтение онлайн

Что касается мамы и Померанцева, их прогнозы были самыми радужными. Лекс заявил: «Верь мне, Геныч. Это твоя женщина». В маминых словах была всегдашняя Елена Петровна: «Мне спокойно на душе, когда я знаю, что вы вместе... Может быть, хотя бы эта чудная девушка наставит тебя на путь истинный? Почему-то я думаю, что она сумеет».

...Лучше бы он этого не делал.

Ничего плохого, поживи Костя еще пару месяцев в неведении.

Доброта и свет ее глаз околдовывали его, он то и дело сбивался, путался. Простая короткая речь в итоге превратилась в бесконечную мучительную дорогу в колдобинах. Во время коротких пауз он мельком недоумевал, как человек, сочинивший

почти сочинивший

длинную и сложную книгу, не способен выразить на словах любимой женщине такие простые вещи... Все дело в ее глазах... Конечно.

Она положила ладонь на его руку, и Костя умолк.

– Спасибо, милый. Я бы с радостью согласилась, если бы не одно обстоятельство, о котором я тебе не рассказывала...

Костя замер, боясь пропустить хоть слово.

– Два года назад, летом, мы с подругой отдыхали в Геленджике (замечательно! – механически отметил про себя Костя). Там я познакомилась с парнем... Он инженер, живет и работает в Тамбове. Знаешь, такой... Вы с ним похожи. Он очень хороший человек, специалист в своем деле, по каким-то там системам... Бывший спортсмен, боксер со множеством побед... Ушел из большого спорта, окончил институт...

Странно, подумал Костя.

Странно она сейчас выглядит. Я никогда ее такой не видел. Со мной она земная, а тут рассказывает про какого-то боксера из Тамбова – и вся светится...

– То, что между нами случилось, нельзя назвать любовью... Это вообще нельзя назвать словами – слишком эфемерно, воздушно, прекрасно... Встречаясь, мы не могли говорить, только смотрели друг на друга... Как ты в первые дни нашего знакомства – помнишь? Я же говорю: вы похожи...

– Я и твой тамбовский инженер, бывший боксер? – уточнил Костя.

Она кивнула и продолжала:

– Он женат. У него дети, двойняшки: мальчик и девочка. Мама-инвалид, которая живет с ними. Он помогает сестре-студентке. Он не может бросить их всех и быть со мной. Но и вовсе не быть со мной он не может.

Косте показалось, что бывший боксер со множеством побед, ныне инженер, профессионально ударил его под дых; он перестал дышать, и в глазах потемнело.

Ольга видела, что происходит, понимала, что делает ему больно, но понимала она и другое: начав рассказывать, она должна закончить. Она слишком уважала Костю, чтобы обманывать и дальше.

– Мы встречались и встречаемся до сих пор, – безжалостно сказала она. – Редко. Дважды я ездила к нему на несколько дней. Иногда он выбивает командировки в Москву, и мы видимся... О тебе он не знает. Я его люблю, Костя. Так, как только женщина может любить мужчину – единственного в своей жизни. Как в фильмах Годара и Антониони.

– А я? – спросил Костя.

– Ты мой свет в окошке, мой самый великолепный, яркий секрет... Мой талант, моя душа...

– Так не бывает, – сказал Костя и не узнал своего голоса. Он все никак не мог прийти в себя от сокрушительного удара неведомого тамбовского боксера. – Не может быть. Не может...

Она подалась вперед и взяла его лицо в свои ладони, а у него не хватило сил высвободиться.

– Все хорошо, милый... Я тут, с тобой... Не надо огорчаться... Владик и ты – разное, совсем разное... Он – любовь всей жизни, а ты – то, что рядом... Ведь я нужна тебе? Так вот она я. Но и ты нужен мне не меньше. Что с того, что мы не будем вместе всегда? Ведь это не главное, Костик, милый...

«Не понимаю», – недоуменно, почти сумасшедше подумал он. И тут боксер нанес новый удар, страшнее первого.

Костя перевел дух, осторожно высвободился из ее рук и невидяще оглядел свою комнату. Ему показалось, что в углу у окна стоит Вадим и ухмыляется... Ерунда, никого там не было.

Первая волна накатила на заботливо возведенный у самой воды замок из песка, подмывая стены.

– Тебе пора, – сказал он.

Она упрямо помотала головой:

– Не пора. Ничего трагичного не случилось. Мы по-прежнему будем встречаться. Ты – мое чудо, Костя. Я всегда мечтала о близости именно с таким человеком. Но его я люблю, понимаешь?

– Конечно, – ответил он под шелест второй волны. – Все правильно. Кому-то инженер из Тамбова, кому-то – писатель из Москвы.

– Ты меня прогоняешь? – спросила она покорно.

– Нет. Ты уходишь сама. Сказка оказалась слишком короткой и почти со смешным концом. Если бы я за последние десять минут не утратил чувства юмора, я бы сейчас очень смеялся...

– Я никуда не хочу уходить, Костенька, милый... Прошу тебя, подумай. Не прогоняй меня. Пусть все останется, как прежде. Нам с тобой тепло рядом... Мы... мы... дурацкое забытое слово – товарищи...

«Знавал я таких женщин, – подумал Егоров – запасливых. Обязательно кто-то у них найдется про запас, ну не любят они оставаться в одиночестве даже ненадолго...»

– Тамбовский инженер тебе товарищ, – сказал он бесцветно, глядя на ровное место, где еще пятнадцать часов назад возвышался такой неколебимый и надежный его песочный замок. – Дурацкая черта моего характера, Оленька: не сплю с товарищами. Не умею. Der ne stoit.

– Что?

– Я говорю – даже тягаться не стану с человеком, которому в боксе отбили мозги, поэтому он не нашел ничего лучше, как пойти в инженеры. Но даже безмозглых инженеров, оказывается, любят женщины – и какие! Конечно, кто я против него! У тебя с ним любовь по-антониониевски, а у нас с тобой что было эти несколько месяцев... Невнятные игрища...

– А ты бываешь злым, Костенька...

– Я и укусить могу.

Самое трагичное: в его глазах она ничуть не изменилась. Пожалуй, стала еще прекраснее. Это было обидно. И мучительно расставаться...

Костя заставил себя подняться (после двух нокдаунов – непросто) и ушел в кухню.

– Я потерял тебя! – крикнул он оттуда.

– Нет.

– Потерял.

– Завтра воскресенье, – сказала Ольга. – Позвони. Сходим куда-нибудь. Жили же мы... по соседству... К чему это совместное, мещанское...

Он даже заплакать не мог.

– Ничего не будет, как раньше, Оля... Я не делю женщину ни с кем – даже с инженером из Тамбова.

– Не надо, Костя. Не унижай ни себя, ни его.

Когда хлопнула входная дверь, он подумал: «Разве можно быть униженным больше?..»

Удивительно.

Было светло и пусто. Невесомое облачко унижения быстро улетучилось. Не было ни горечи, но тоски, ни бешенства...

Очень пусто и очень светло, как в большом помещении без крыши в ясный солнечный день.