Завещание ворона
Шрифт:
Пигалица пялила на него свои зеленые с желтизной глазенки и при этом жевала свой нескончаемый дабл-минт...
«Les yeux verts — ces des viper...» — Никита не слышно припомнил про себя французскую поговорочку: «зеленые глазки — это гадючьи глазки...»
— Никита, вы же не маленький, в самом-то деле, — продолжала жевать свою жвачку юная наглая супервайзерша...
«Это она жует, чтобы изо рта не воняло, если кто-то из мужчин вдруг захочет ее поцеловать», — подумал Никита...
— Никита, вы член команды, мы вместе продвигаем на рынок товар двадцать первого века, а вы, извините, одеты, как обсос, и это на ответственной маркетинговой акции, — челюсти ее продолжали совершать круговые жевательные движения...
«Не стал бы я ее, даже если бы и очень попросила. И даже если бы литром „Джонни Уокера“ проставилась, не стал бы. И даже если бы сто долларов дала...»
— Вы член команды, черт вас побери в конце концов, и вам не стыдно ли, что Машенька Ярцева, она всего три дня работает, а продала втрое больше?
"Ни хрена мне не стыдно, — думал про себя Никита, — мне только вот за поколение мое обидно, что такие сучки незаметно подросли, и где же мы вас проглядели-то? "
— Никита, вы член команды, мы решаем общую задачу, и как ваш менеджер, я обязана назначить вам десять очков штрафа, вы меня поняли?
Илона глядела на него снизу вверх, как если бы она глядела сверху вниз, да еще не просто так, а сквозь линзы микроскопа, а он — Никита Захаржевский, человечище — был не сформировавшейся личностью сорока двух лет, этаким микрокосмом Вселенной, хранителем уникального опыта, а ничтожным микробом, инфузорией на предметном столике ее микроскопа...
Он вышел из ДК имени Пятилетки, где флоралайф проводил свою рекламную акцию, и побрел к Мариинскому, дабы сесть там на двадцать второй автобус.
«Экое место неудобное, — подумал Никита, — ничем отсюда не выедешь, а ведь и опера, и консерваторская сцена, да еще и эта Пятилетка тут же!»
Никита брел, понурив голову, думая про то, чем обернутся ему десять штрафных очков.
— Вот ведь мура какая! — неслышно бормотал он, — всякая мелюзга повылезала откуда-то, словно тараканы на просыпанный сахар, и это называется теперь новым поколением и нашей надеждой на будущее, в то время, как мы уже поколение не то чтобы потерянное, а совершенно никчемное, которое легче убить, чем переучить и прокормить...
С этими невеселыми мыслями он и подошел к остановке двадцать второго, и уже принялся высматривать не вынырнет ли из-за угла военного училища железнодорожных войск белый силуэт долгожданного «Икаруса», как вдруг рядом остановилась машина, и кто-то окликнул его по имени.
Передняя дверца новенькой «Ауди» призывно приоткрылась.
Это был Гусиков...
«Ах ты старый педрило, а я ж тебя только сегодня вспоминал!» — удивился про себя Никита, садясь в так кстати объявившееся вдруг транспортное средство...
— Хай, Люсьен, петит ами, — начал было Гусиков...
— Слушай, Гус, давай-ка сразу договоримся, я тебе больше не Люсьен и не петит ами, о'кэй? — сразу ощетинился Никита...
— О'кэй, — ответил Гусиков вполне дружелюбно, — вижу, что ты имидж поменял, и в садик в наш... — Гусиков с многозначительной усмешкой сделал акцент на словах «наш садик», — в клуб больше уже не ходишь?
— Не хожу, — угрюмо буркнул Никита...
Поехали до Никольского собора, там свернули направо в сторону Нарвской заставы...
— Флоралайфом торгуешь? — спросил Гусиков, кивнув на огромный бэдж, украшавший лацкан Никитиного пиджака.
— Пытаюсь, — тяжело вздохнув, ответил Никита.
— Ага, жисть новую начал, значитца! — понимающе причмокнул Гусиков, поворачивая на светофоре, — но и я теперь уже не Гус, надеюсь, понятно?
— Ну а ты, судя по машинке, — Никита похлопал ладонью по торпедо, — судя по новой «Ауди», дела у тебя идут нормально, ты флоралайфом не торгуешь!
— Не торгую, правильно, я теперь сменил среду обитания, в садик в наш давно уже не хожу, я теперь на таких людей вышел, у тебя голова от высоты закружится...
— Да ну? Кто ж такие? — Никита изобразил на лице участливую готовность изумиться.
— Кто такие, говоришь? А такую фамилию как Гогенцоллерн слыхал? Или Романовы? Дашковы, Татищевы, Голицыны? Валуа, наконец? — Гусиков с некоторым торжеством посмотрел на своего пассажира... — Сегодня, кстати, старый князь Иван Борисович на даче на Каменном коктейль устраивает, не желаешь пару сотен долларов заработать?
От таких речей Никита испытал некое возбуждение, потому как во флоралайфе двести долларов — это почти месячный заработок. А если учесть наложенный на него Илоной штраф...
— Что, где, когда? — выпалил Никита.
— Во-первых, приведи себя в порядок, — назидательно сказал Гусиков, — сходи в парикмахерскую, побрейся, оденься прилично. — Гусиков скосил взгляд на лацкан Никитиного пиджака со значком флоралайфа. — Есть у тебя темный костюм, приличные туфли и свежая сорочка с галстуком?
— Что, приглашаешь меня продвигать флоралайф на правительственной резиденции? — не без куража переспросил Никита. — А то моя начальница тоже мне сегодня выговор учинила за внешний вид.
— Я тебе чистенькую работенку даю. За тапера на светской вечеринке лабать фоновый, так сказать, музон, компри?
Гусиков свернул с Новопетергофского на Нарвскую площадь и по кругу устремился дальше, вырываясь на простор проспекта Стачек.
— Двести баксов? — уточнил Никита.
— Сто сразу аванс и еще сто по окончании суаре, — сказал Гусиков.
— А где, когда? — уже совсем по деловому и без лишнего куража спросил Никита.
— Дачку ка-два на Каменном острове знаешь?
— Знаю, — ответил Никита.
— Вот там, ровно в семь и не опаздывай... Гусиков остановил машину напротив метро Кировский завод, и высаживая Никиту добавил:
— Интересная публика соберется, скучать не будешь, обещаю... — И, когда Никита уже было почти вылез, окликнул его: — Аванс-то возьми, а то еще придти забудешь...
Придти Никита не забыл.
И даже наоборот, пришел на двадцать минут раньше назначенного.
Время не сумел рассчитать, от метро Черная Речка на Каменный остров оказалось всего пять минут пешком. Вот и пришел с запасом. Думал еще и не пустят, придется ждать.