Чтение онлайн

Шамиль потерпел поражение, потому что победить было просто невозможно. С самого начала он должен был сражаться не только против России, но и против гораздо более серьезного врага – внутренней междоусобицы. В силу обстоятельств он не мог победить ни одного врага, ни другого. Если бы весь Кавказ был населен одним народом, то под руководством такого лидера он, безусловно, выстоял бы против любой внешней силы. Как бы то ни было, частичный успех, который сопутствовал усилиям Шамиля по объединению Кавказа, был достигнут благодаря тому факту, что он все время вел героическую борьбу за независимость: ничто более не могло бы примирить гордых горцев с таким деспотизмом. И все же в конце, по иронии судьбы, только Россия получила выгоды от всех его усилий и борьбы. И сам Шамиль первым понял это, когда был в ссылке в Калуге. Он признал, что жестоко насаждаемые им административные меры облегчили русским завоевателям поддержание мира в регионе, который они с таким трудом завоевали. Однако он до некоторой степени приучил племена к дисциплине, научил их сражаться вместе за общее дело, несмотря на явную враждебность друг к другу. Получается, как это ни парадоксально, что мюридизм был не врагом, а инструментом русского господства.

Бессмысленно задаваться вопросом, до какой степени личные амбиции руководили действиями Шамиля. Его основной целью было достижение национальной независимости, и единственное, при помощи чего можно было достичь этой цели, – это объединение всех племен на основе слепого следования законам шариата и подчинения его приказам. Для этого он не щадил усилий, не упускал ни единой возможности, не останавливался ни перед чем – даже перед самыми жестокими мерами. Он достиг значительного успеха, но больше внешнего, чем реального, потому что даже в зените своей славы и власти, когда на поле боя были одержаны блестящие победы, элементы раздора все равно присутствовали, скрытые под внешним спокойствием. Чтобы сохранить свою власть, он должен был действовать с безжалостной жестокостью, и апологет свободы, как водится, стал самым деспотичным из тиранов. Даже это могло бы сойти ему с рук, если бы он сосредоточил всю власть в своих руках, но он делегировал значительную ее часть сыну, Кази-Мухаммаду, своим любимым наибам и ближайшему окружению. Все эти люди злоупотребляли этой властью, а необузданные горцы стерпеть этого не могли. Добавьте к этому напряжение долгой войны – не было ни аула, ни дома, где бы не потеряли отца, брата, мужа или сына. Были уничтожены целые семьи, сожжены целые деревни, целые общины – поля стояли неубранными, виноградники – неухоженными, а фруктовые сады погибали без заботливых человеческих рук. И все это в Дагестане, на родине Шамиля, где его правление, по крайней мере, не оспаривалось никем. В долинах Чечни дело обстояло еще хуже, потому что этот несчастный народ подвергался гонениям и со стороны врагов, и со стороны друзей. Если же мы примем во внимание результаты жестокости Шамиля, кровной вражды и огромных денег, которые Россия тратила на поддержку своих местных пособников-добровольцев, проводников, легкой кавалерии, шпионов и предателей, – то мы с легкостью поймем, что дело Шамиля с самого начала не имело перспективы. И не стоит удивляться, что в течение 30 лет войны и внутренней тирании мюридизм, сначала потеряв свое религиозное влияние, растерял и свою политическую привлекательность. И в Чечне, и в Дагестане мужчины и женщины были доведены до отчаяния нищетой и репрессиями и в конце концов с радостью сбросили с себя груз мюридизма и склонили голову перед русским игом.

Стоя на скалистом выступе Гуниба в тот августовский день, Шамиль знал, что пришел конец, что на этот раз спасения не будет. Однако его гордый дух не мог смириться с мыслью о добровольной сдаче, и он приготовился защищаться до конца и умереть с саблей в руке.

Но этому не суждено было случиться. Накануне дня рождения императора, 25 августа, Барятинский завершил подготовительные мероприятия и отдал приказ о наступлении. Рано утром под покровом тумана отважные батальоны со всех сторон двинулись на штурм горы и соединились на верхнем плато. Шамиль отошел в аул. В одном месте сотня мюридов, окруженных торжествующими русскими, сражались как герои и погибли до последнего человека. В другом месте горстка храбрецов попыталась остановить натиск Апшеронского полка – все они были убиты. С ними погибли 300 женщин, которые сражались не менее яростно, чем их мужья и братья. Пришел конец. Барятинский, стремясь взять Шамиля живым, отдал приказ всеми силами добиться капитуляции врага. Вероятно, если бы Шамиль был один, он бы сражался с врагами до конца и погиб бы, как Кази-Мулла в Гимрах. Но с ним были его жены и дети и несколько преданных ему жителей аула. Он знал, что, если начнется настоящий штурм, все они погибнут. И он наконец сдался. Он выслал вперед двух своих товарищей, чтобы обговорить условия сдачи. Естественно, русские потребовали безусловной капитуляции. Затем полковник Лазарев, который лично знал Шамиля, прошел в аул и, пообещав сохранить жизнь ему самому и его женам, убедил его сдаться. Обуреваемый самыми противоречивыми чувствами, Шамиль сел на коня, но проехал совсем немного, когда русские солдаты стали насмехаться над ним. Шамиль натянул поводья и хотел вернуться в аул; но ловкий и жилистый Лазарев рванулся вперед и заставил его вернуться, весьма вовремя заметив, что смех – это знак уважения к нему. В сопровождении 50 мюридов Шамиль направился к лесу, где его уже ждал Барятинский. Шамиль спешился и подошел к победителю, сидевшему на камне. Барятинский обратился к нему по имени и сказал, что лично гарантирует безопасность Шамилю и его семье. Однако, так как Шамиль сам отказался от предложенных ему условий, теперь все зависело от воли императора. Суровый имам молча склонил голову, и его увели. На следующий день его увезли в Шуру, а оттуда – в Россию, где позже к нему присоединилась и его семья [139] .

Гонец прибыл от Авар-хана, чтобы пригласить Хочбара в Гедатль [141] .

«Я поеду в Хунзах, о моя мать».

«Нет, мой сын. Пролитая кровь помнится долго, ханы – да пусть они исчезнут с лица земли – заманивают людей в ловушку».

«Нет, я все же поеду. Иначе они решат, что я боюсь их, а презренный Нутцал назовет меня трусом».

И Хочбар отправился в Хунзах, гоня перед собой быка, подарок хану. С собой он вез кольцо в подарок его жене.

«Приветствую тебя, Нутцал из Аварии».

«Приветствую тебя, Хочбар из Гедатля. Наконец-то ты пришел, волк, пожирающий овец. Вот ты и здесь, враг всех аваров».

Пока они беседовали, глашатай громко закричал:

«Пусть тот, у кого есть повозка, привезет из леса, что над аулом, сосновых дров. Тот, у кого нет повозки, пусть даст ему своего осла; тот же, у кого нет ни осла, ни арбы, пусть принесет дрова на собственной спине! Наш враг Хочбар попал в наши руки. Сделаем же костер и сожжем его!»

Глашатай умолк, и 6 человек набросились на Хочбара и связали его. На пологом склоне горы они развели такое пламя, что даже скала раскалилась докрасна. Они подвели Хочбара к костру; туда же они привели его храброго коня. Они закололи коня своими саблями, надвое разломали острую сабли Хочбара и бросили ее в костер – герой даже глазом не моргнул.

«Иди сюда, Хочбар. Спой нам что-нибудь; говорят, ты большой мастер петь. Сыграй нам что-нибудь на дутаре – говорят, ты хорошо играешь».

«Я действительно хорошо пою, но вы заткнули мне рот; я хорошо играю, но вы связали мне руки».

Молодые люди закричали, что Хочбара следует развязать, но старейшины сказали: «Волк всегда останется волком».

Но молодые люди настаивали, и героя развязали.

«Теперь слушайте меня, люди Хунзаха. Я спою вам песню, а ты, хан, не перебивай меня. (Он поет под дутар.)

Разве не я влезал в твое окно и уносил шелковые шаровары твоей жены? Разве не я снимал серебряные браслеты с белых рук твоих любезных сестер? Разве не я перерезал горло твоему любимому быку? Там, наверху, – пастбища. Кто увел твоих овец? А вдовы? Кто убил их мужей? Вокруг я вижу много сирот. Кто сделал их сиротами? Невозможно подсчитать, сколько врагов пало от моей руки на полях и в лесах. Я уничтожил более трети мужчин твоего племени. Вот дела, достойные славы. Но заманить человека обманом и убить его – что мы скажем на это?»

Пока Хочбар играл и пел, двое маленьких сыновей хана подошли и устроились у его ног. Внезапно он схватил обоих и прыгнул прямо в пламя.

«Что вы кричите, щенки Нутцала? Разве я не сгорю вместе с вами? Что вы пищите? Разве я тоже не люблю дневной свет? Мой храбрый конь так часто топтал бегущих аваров! Увы! А мое острое копье, которое пронзило стольких воинов Нутцала! Увы!

Не рыдай, моя мать, – твой сын умер не напрасно.

Пусть не печалятся мои сестры – я умираю славной смертью».

До ночи торжественно били барабаны – Хочбар из Гедатля погиб!

И всю ночь не смолкали стенания и рыдания – ведь он унес с собой аварских царевичей!

Без сомнения, смерть Хочбара – событие вполне историческое, и дата его известна. Однако обстоятельства его смерти не вполне ясны. Упоминание о сосновом лесу вблизи Хунзаха вызывает серьезные сомнения, ведь вокруг этого селения нет ни деревца, да и раньше их там не было. Отличительная особенность этой местности – это абсолютное отсутствие всякой растительности. В целом же эта песня характерна для местной культуры – в ней говорится о гордости и мужестве Хочбара, о его стоической твердости, с которой он перенес гибель любимого коня. Высокая же нота его посмертной песни изобилует оскорблениями, основанными на фактах, но сильно преувеличенных. Все это должно было вызвать восхищение горцев, а в сцене гибели Хочбара энтузиазм слушателей не знал границ. Нетрудно себе представить Хаджи-Мурата в сходной ситуации – он бы вел себя точно так же.

Неизвестно, что пели в подобных случаях Хаджи-Мурат и его товарищи, но следующая «Песнь на смерть Хамзада» рисует нам живописную картину и является интересным образцом чеченской поэзии.

«Белый ястреб настигает добычу и хватает ее своими острыми когтями. Он хватает ее – и погружает клюв в ее кровь.

Быстрая пантера настигает добычу и раздирает ее своими мощными лапами.

Смелый Хамзад вместе с храбрыми всадниками из Гиха переходит на левый берег Терека и оставляет реку далеко позади себя.

Смелый Хамзад перешел Терек и углубился в Ногайские степи. Он и его товарищи захватили табун белых лошадей и вновь перешли Терек, гоня лошадей перед собой.

На заре он погнал табун в заросший густым кустарником Ширван, на гору черкесов.

К полудню возникла опасность, а воины уже устали. Они остановились у Ширван-Кулы и спрятали свою добычу в зарослях.

Спрятав добычу и своих товарищей в лесу, Хамзад поднялся на высокий курган и посмотрел, не приближаются ли русские.

Он видит многочисленный отряд там, где он недавно перешел Терек. Со скоростью облака, гонимого ветром, отряд приближается к месту, где затаились люди Хамзада.