Чтение онлайн

В следующем (1848) году в июне Воронцов опять отправил Аргутинского-Долгорукова с 10 000 солдат к Гергебилю, который на этот раз был оставлен мюридами после 23-дневной осады, кульминацией которой стал обстрел аула из 46 орудий разного калибра. На этот раз помощниками русского командующего стали люди, которым было суждено прославиться, – Врангель и Орбелиани, блестящие и успешные полководцы; Евдокимов и Барятинский, которые, собственно, и завершили впоследствии эту войну; Брюмер, который будет командовать артиллерией при осаде Карса в 1855 году и уведет с поля боя обессиленные батальоны после провала этой осады; и, наконец, скромный штабс-капитан инженерных войск, который в тот раз прошел крещение огнем во время разведки в Аймякском ущелье, через которое он проложил дорогу по завершении осады. Оборона Севастополя и взятие Плевны после героического поражения Скобелева обессмертили имя Тотлебена.

В ходе осады русские выпустили по аулу 10 000 снарядов. Их потери составили убитыми 4 офицера и 76 рядовых, а ранеными – 14 офицеров и 257 рядовых. Помимо этого, в войсках было много контуженых. Неприятель, судя по всему, потерял 1000 человек, в основном во время боя между отрядами князя Барятинского и Хаджи-Мурата за контроль над садами. Победители мало что выиграли от своей победы, поскольку они не могли удержать Гергебиль и отошли, преследуемые по пятам мюридами, к Ходжал-Махи. После этого они укрепили Аймяки на другой стороне ущелья. Эта позиция имела много преимуществ, особенно когда Шамиль заменил Гергебиль укрепленной крепостью Улу-Кала.

1848 год вошел в анналы русской военной истории именно благодаря обороне в сентябре крепости Ахты [136] на реке Самур, где 500 человек под командованием полковника Рота, а затем капитана Новоселова в течение недели отражали атаки многотысячной армии Шамиля и его ближайших помощников. Половина гарнизона были убиты или ранены, главный пороховой склад взорван, стены пробиты во многих местах, а неприятель, подгоняемый своими командирами, раз за разом шел в атаку на крепость. Однако гарнизон (а также их жены и младшая дочь Рота) решил скорее взорвать себя, но не попасть в руки врага. (Кстати, было известно, что Шамиль пообещал отдать дочь Рота тому, кто водрузит знамя мюридов на стену крепости.) Как и в Гергебиле в 1843 году, защитники видели, как подкрепление под командованием Аргутинского-Долгорукова подошло к крепости, но после неудачных попыток переправиться через реку вновь удалилось.

Наконец, когда дальнейшее сопротивление было бессмысленным, этот храбрый офицер все-таки освободил Ахты – но с противоположной стороны, одержав победу над отрядами Кибит-Магомы и Хаджи-Мурата при Мескенджи.

В целом можно сказать, что с 1848 по 1856 год на Восточном Кавказе и русские войска, и войска Шамиля в основном придерживались оборонительной тактики; сколько-нибудь крупных столкновений было мало, причем ни в одном из них стороны не понесли тяжелых потерь. Шамиль занимал прочные позиции в Западном Дагестане, в том числе в Аварии, и на большей части территории Чечни. С другой стороны, уничтожение Салты и Гергебиля, строительство крепостей в Аймяки, Цудахаре и других местах, размещение постоянных частей в важных стратегических пунктах уменьшило для русских опасность вторжения на свою территорию и территории верных ей местных государственных образований. Князь Воронцов, понимая, что он недостаточно силен, чтобы в данных условиях нанести по мюридизму смертельный удар, в основном занимался укреплением оборонительных линий, ожидая удобного момента для начала активных действий. Помимо этого, он посвятил все свои способности и энергию реформированию гражданского управления. В этой области он добился крупных и долговременных успехов, и именно на этом должна основываться его слава как наместника на Кавказе. Однако в военной области его политика никак не была лишь пассивной и оборонительной. Особенно это касается Чечни, где все еще продолжалась безжалостная партизанская война, иногда перемежающаяся крупномасштабными карательными экспедициями.

Шамиль тоже не бездействовал. В 1849 году его влияние и авторитет достигли своего пика. Его правление стало исключительно деспотическим, подкрепленным мечом и топором палача, без которого имам теперь никуда не выезжал. Его слово было законом, и никто не осмеливался ставить его под сомнение, даже родственники его многочисленных жертв. Тысячи людей соглашались по его приказу отдать свою жизнь, а его верные военачальники были всегда готовы вести за собой этих людей в поход, каким бы опасным он ни был. Среди них особо выделялся Хаджи-Мурат. Однако стороннему наблюдателю было очевидно, что подобное положение вещей не может длиться вечно, и конец, пусть еще неявный и далекий, уже не за горами. Окончательное завоевание Кавказа Россией, неизбежное с самого начала, должно было завершиться.

Успехи русских при Салты и Гергебиле в 1848 году, столь дорого им стоивший, до некоторой степени были уравновешены событиями следующего года, а именно – неудачной попыткой Аргутинского взять новую крепость Кибит-Магомы Чох, которая даже для Дагестана занимала необычайно сильную позицию на горе в 12 милях к юго-востоку от Гуниба. После длительного артиллерийского обстрела, во время которого Тотлебен развил те таланты, которые позже прославили его, русский командир не стал рисковать и отступил, и Чох до конца войны оставался неприступным. Чтобы компенсировать эту неудачу, Россия приступила к строительству Ахтынской военной дороги, что сократило бы путь от Тифлиса до Шуры более чем на 400 километров. Примечательно, что именно тогда был сооружен первый в России тоннель. А ранее в том же году (1 апреля) Хаджи-Мурат прославился как самый дерзкий из всех мюридских лидеров, совершив набег на Шуру, столицу и главный военный центр русского Дагестана. Это событие вызвало недовольство и взыскания со стороны самого императора. Войдя в город ночью, Хаджи-Мурат, видимо, по ошибке напал на госпиталь. Говорят, что, убив больных и раненых, он сделал из человеческого мяса шашлыки и оставил их так, чтобы русские подумали, что застали Хаджи-Мурата врасплох прямо за обедом и невольно съели бы своих собственных товарищей. Однако правда заключается в том, что только один пациент госпиталя был ранен и никто не был убит, потому что остальные забаррикадировались в одной из палат. Всех быстро подняли по тревоге, и Хаджи-Мурат бежал после короткой, но яростной схватки с русскими, в которой русские потеряли убитыми и ранеными 13 человек, а мюриды – 20. Очевидно, для приготовления столь ужасного блюда у него просто не было времени, да в общем-то и особой нужды. Он и без того уже давно был прославленным вождем партизанского движения. Именно тогда он первый раз прибегнул к хорошо известному приему подковывать лошадей задом наперед, чтобы сбить преследователей со следа.

На следующий год он вторгся в восточные районы Грузии и вырезал маленький русский гарнизон в крепости Бабаратминская. Впоследствии он, вероятно, не раз пожалел об этом.

В 1851 году Шамиль послал Хаджи-Мурата в прибрежные районы Кайтаго и Табасаран, чтобы поднять их жителей на восстание против русских. И снова он отметился отчаянной и рискованной экспедицией, одной из тех, которые навечно вписали его имя в историю Кавказской войны. С 500 всадниками он ночью вошел в Буйнах, богатый аул на военной дороге, соединяющей Дербент и Шуру, убил Шах-Вали, брата шамхала Тарку, на пороге его собственного дома, и увел его жену и детей, за которых впоследствии Шамиль получил богатый выкуп. В тот раз Хаджи-Мурат и его люди проскакали 160 километров менее чем за 30 часов и, хотя преследователи шли за ними по пятам, сумели ускользнуть. Границ его смелости не было, и неудивительно, что он стал настоящим кошмаром для тех районов, жители которых подчинились России. Его боялись до такой степени, что однажды 1500 местных милиционеров под командованием русского офицера бежали от небольшого отряда мюридов с криками: «Хаджи-Мурат! Хаджи-Мурат!»

Однако в целом эта экспедиция оказалась неудачной. Русские имели преимущество в таких сражениях, и туземцы, хотя их симпатии были на стороне мюридов, были не удовлетворены ходом операции, которая сделала их объектами мести со стороны русских и не принесла ничего взамен. Они жаловались на Хаджи-Мурата, чьи многочисленные враги не упускали возможности очернить его в глазах Шамиля. Наконец Шамиль, уже начавший ревновать Хаджи-Мурата к его славе, решил избавиться от человека, чья популярность могла помешать осуществлению его честолюбивых планов, ведь недавно имам объявил преемником своего сына Кази-Мухаммада.

На тайном совете в Автурах (Чечня) Хаджи-Мурат был приговорен к смерти и чуть не попал в ловушку. Однако он получил своевременное предупреждение и направился в Воздвиженскую, где и сдался русским. Комендант крепости (полковник князь Воронцов) отправил его к своему отцу в Тифлис. Кавказский наместник с радостью принял Хаджи-Мурата и добился от императора разрешения оставить его на Кавказе. Воронцов убедил императора, что в будущем Хаджи-Мурат может принести пользу русскому трону. Николай на полях письма написал: «Слава Богу! Хорошее начало». Однако со свойственной ему недоверчивостью он указал, что человек, предавший один раз, может делать это еще и еще, а потому возложил ответственность за Хаджи-Мурата на Воронцова. Хаджи-Мурата держали в Тифлисе на положении почетного пленника, но семья его находилась в Целмесе, в руках Шамиля. Судьба семьи так беспокоила его, что он стал проводить все ночи в молитвах, и его здоровье резко ухудшилось. В связи с этим его отправили в Грозный, чтобы посмотреть, сможет ли он освободить их. После неудачной попытки сделать это он вернулся в Тифлис и затем по собственной просьбе был отправлен в Нуху под тем предлогом, что там он сможет лучше соблюдать все положенные религиозные обряды. Однако это было сделано при условии, что Аргутинский согласится принять его в свое войско в Дагестане. Обдумавший все свои ошибки, раздраженный установленным за ним надзором, тоскующий по прошлой вольной жизни и терзаемый мрачными предчувствиями о судьбе своей семьи – ведь, как и Шамиль, он был преданным мужем и отцом, – Хаджи-Мурат снова решил бежать. Катаясь верхом с четырьмя верными людьми в сопровождении всего 4 или 5 казаков из охраны главнокомандующего, Хаджи-Мурат внезапно выхватил пистолет и убил офицера охраны. Один из его людей убил казака, и маленькая группа всадников пустила лошадей галопом. Капитан Бучкеев, который лично отвечал за Хаджи-Мурата и его приближенных, услыша о произошедшем, потерял голову, вскочил на коня и помчался в Тифлис. Можно себе представить состояние Воронцова, когда он узнал об этом. Ведь он отвечал за Хаджи-Мурата перед самим императором, а из-за небрежности своих подчиненных должен был сообщить Николаю о его побеге. Теперь русским в горных районах грозили крупные неприятности. К счастью, комендант Нухи капитал Корганов был человеком энергичным и умным. Зная, что все ущелья охраняются, он приказал местной милиции идти на равнины той дорогой, которой Хаджи-Мурат шел в 1850 году во время набега на Бабаратминскую. Результат был вполне успешным. Два дня спустя, 23 апреля 1852 года, беглецов нашли и окружили в лесу. Скоро к отряду милиции присоединились другие отряды и жители района под предводительством кровного врага Хаджи-Мурата. И произошла одна из тех полных драматизма сцен, которыми изобилует история Кавказской войны. Увидев, что спасение невозможно, мюриды при помощи кинжалов вырыли яму, убили своих лошадей, соорудили из них нечто вроде баррикады и решили дорого отдать свою жизнь. Пока у них были патроны, им удавалось сдерживать натиск врагов, причем соотношение было 1:100. Затем Хаджи-Мурат с саблей в руке вскочил и бросился навстречу смерти. Он был убит, а вместе с ним и двое его людей. Еще двое, тяжело раненные, были взяты в плен и казнены. Так 24 апреля 1852 года, по словам Воронцова, «умер, как и жил, отчаянно храбрый Хаджи-Мурат. Его амбиции могли сравниться только с его же мужеством, а оно было безгранично».

Когда его тело привезли в Нуху, местные жители встретили его песнями и криками восторга, ведь он многие годы держал их в страхе. Дабы убедить князя Воронцова в смерти Хаджи-Мурата, его голову отправили в Тифлис, а оттуда она была доставлена в Петербург великому русскому ученому Пирогову. Хотя возможно, что для его целей Пирогову больше подошло бы сердце Хаджи-Мурата, так как именно оно было средоточием его мужества. Русские избавились от одного из самых грозных и блестящих врагов, а Шамиль по собственной вине потерял отчаянного и предприимчивого военачальника. Вряд ли когда-нибудь имя Хаджи-Мурата или слава о нем будут забыты горцами – ведь он защищал их горы и равнины. Если повесть Толстого, героем которой является Хаджи-Мурат, все-таки увидит свет, весь мир наконец познакомится с портретом аварского воина и разбойника, нарисованным рукой мастера.