Чтение онлайн

— Хорошо. Я буду говорить в одну сторону, но, надеюсь, мой монолог будет услышан и хотя бы частично воспринят и обдуман. Пойми, Фелис, я не требую от тебя невозможного, я просто прошу тебя трезво посмотреть на вещи, всё взвесить и в результате вынести наиболее приемлемое для тебя решение. Я не против Раджана, он наверняка очень симпатичный парень, хотя я с ним и не знаком лично. В общем-то, его личность, как человека меня вполне устраивает, раз уж он тебе так мил, а мы с тобой, как здесь уже неоднократно упоминалось, очень похожи по характеру. Проблема немного в другом… Я сейчас не хочу тебя во всё впутывать, но именно через твоё знакомство с Раджаном, и мне и тебе могут грозить очень большие неприятности. Конечно, ты сейчас заявишь, что сам тебе не выдаю всю информацию целиком, а потом требую безропотного подчинения и будешь права. Но поверь, лучше тебе обо всё пока не знать. Сейчас я не хочу делать никаких резких заявлений или кого-нибудь обвинять… Каюсь, мои люди сейчас следят за Раджаном, а заодно получается и за тобой, когда вы вместе. Заметь, я не спрашиваю тебя, где ты была сегодня утром, но и себе не ставлю в заслугу такое своё поведение. Я, в общем— то, одобряю твою любознательность человеку, вообще просто необходимо видеть разные стороны одного и того же явления, уметь размышлять, оценивать и не идти на поводу у других. Я ведь когда-нибудь умру и оставлю тебе всю свою скромную финансовую империю, так что такое качество тебе будет просто необходимо. Кстати, после всего увиденного у тебя наверняка появилась потребность в дополнительном подтверждении полученной информации, в частности из моих уст. Так вот, когда я тебе расскажу о том, о чём ты жаждешь узнать, ты наверняка встанешь перед проблемой что выбрать. То есть, возникнет дилемма, собственная безгрешность и непорочность с одной стороны, либо долг патриота и собственная выгода с другой. Эти два понятия редко оказываются на одной стороне дилеммы, но тут, как видишь, оказались. Так что, выбор, часто ущербный или противоречивый цена за информацию. Пока этот выбор в твоей жизни был достаточно безболезненный, но никто не может поручиться, что в следующий раз на чашах весов окажутся сильные чувства, как та же любовь, или же чьи-то жизни. Сейчас я не требую от тебя окончательного выбора, но ты должна быть готова к тому, что в один прекрасный день тебе придётся сделать такой серьёзный шаг и выбрать, например, между мною и Раджаном (тешу себя надеждой, что все остальные обстоятельства будут оказывать на тебя несоизмеримо меньшее давление). Сейчас же, пока не подтвердятся или не будут опровергнуты данные, которые я получил, тебе лучше воздержаться от встреч с Раджаном. Надеюсь, ты сможешь потерпеть хотя бы до конца месяца, хорошо?.. Не отвечаешь? Ну и не надо, главное, чтобы наш разговор остался в твоей очаровательной головке, а что делать решишь ты сама. Во всяком случае постарайся пока не искать встречи с Раджаном, а если он явится сам… Дьявол, я даже и не знаю, что тебе делать в таком случае. В любом случае это лишь до конца месяца. А сейчас прощай, я уезжаю, я и так слишком уж засиделся. — Он наклонился к Фелис, чтобы поцеловать её в щёку на прощание, но с удивлением обнаружил, что его дочь спит. Аккуратно оторвав её голову от подлокотника, он уложил Фелис на диван, осторожно захлопнул за собой дверь и скоро его лимузин растворился среди бурного потока на улицах вечернего Лос-Анджелеса.

Бледно зелёный свет струился с потолка, абсолютно не раздражая глаз, и от этого было всё равно, свет ли это или уже тьма, словно пациентов заранее готовили к переходу в мир иной, да так, чтобы они этого даже не заметили. Точно такие же салатовые шершавые, и абсолютно голые стены, однообразие которых лишь частично скрашивала полупрозрачная дверь. А строгую линейность и симметричность прямых углов комнаты, пытался нарушить единственный букет цветов, вставленный прямо в одно из углублений стола, являвшегося в комнате единственной мебелью, если не считать кровати, на которой лежал Раджан и небольшого пуфа, практически невидимого под столом. Раджан никогда в своей жизни не лежал в больнице, так что о быте военных госпиталей или частных клиник знал в основном по книгам и фильмам. И что теперь поразило его больше всего, так это отсутствие запаха лекарств, на который наиболее часто делался акцент в описании любых врачебных заведений. В палате вообще не было абсолютно никаких запахов, так что временами Раджан невольно подносил к лицу руки, чтобы проверить, не лишился ли он ещё обоняния. Да лучше бы уж пронзительный запах спирта, терпкий камфары, приятный мятый аромат, чем такая пустота, лишающая человека пятой части чувств. Он бы даже согласился нюхать гниющие бинты пополам с кровью и гноем, а заодно слышать стоны тяжело раненых, так хоть понимаешь, что вокруг есть другие люди, которые страдают, вероятно, больше чем ты, и ощущаешь радость от сознания собственного существования. А здесь сознание одиночества давит слишком сильно. Ни один звук не доносится из-за двери, а из людей он может видеть лишь молоденькую медсестру, которая иногда заглядывает в палату, да и то выбирает время сна, совсем как тогда при испытании каменным мешком в той далёкой другой индийской жизни. Может именно потому его гнетёт обстановка, и чувство одиночества не оставляет практически ни на минуту, что раз в жизни ему уже пришлось испытать его в полной мере. Другим такого не доводилось, и они чувствуют себя в больнице более чем комфортно, если такое слово применимо к положению больного. Впрочем, вроде бы он должен быть привычен к такой изоляции. Ведь, когда сидишь на самом краю горной террасы, на которой в незапамятные времена вознёсся ввысь монастырь, утверждая превосходство человеческого разума над тупой силой стихий, ни один звук из долины не достигает твоего уха, и запахи не могут держаться в разреженном горном воздухе. Можно часами наблюдать за восходом и закатом солнца, за игрой его лучей на гранях гигантских кристаллов-ледников. Можно думать о многом, черпая мысли прямо из ветхих стен, что впитали в себя мудрость десятков веков и сотен поколений. А можно, если очень постараться, прямо от ещё более древних солнца и неба, гор и ледников, от того, что на разных языках и у разных народов зовётся по-разному, но обозначает неведомую силу, заставляющую вселенную жить и изменяться, дающей право на движение, право на жизнь, право на мысль. А вот стерильные стены больницы, стерильный, лишённый всяческой жизни воздух, так и сочатся невыплаканными страданиями, заглушенной с помощью стимуляторов болью, непрочувствованным испугом. Да по-другому и быть не могло, ведь человек, совсем недавно считавший себя разумным существом, свободным созданием, чуть ли не властелином всего сущего, вдруг терял здесь власть даже над собственным телом. А что может единый разум, без тела, которое его порождает. Раджан зевнул и поймал себя на том, что каждый день к нему приходят эти размышления, и каждый раз он додумывается до одного и того же вывода. Похоже, что однообразность обстановки, которая не изменилась с самого первого дня его здесь пребывания, направляет поток мыслей в одно и то же русло. Вот и сейчас он начнёт вспоминать, как он тут очутился.

Всё произошло в тот день, когда они с Фелис ездили на странный митинг, ей богу, лучше бы они этого не делали. Очнулся он тогда около какой-то заброшенной заправочной станции, которую то ли не успели демонтировать, то ли ещё не восстановили. В условиях нефтяного кризиса сжигать бензин стало нерентабельно, так что автозаводы быстро перевели всю свою продукцию на универсальные топливные элементы, которые стоили дёшево и заряда которых хватало на долгий срок. Тогда бензоколонки стали неактуальны и их быстро демонтировали в черте города, заменив другими полезными учреждениями, предоставив особо любящим древний вид топлива, покупать бензин канистрами в магазинах по баснословным ценам. Однако ещё долго стояли вдоль дорог покинутые здания, которые нечем было заменять, а ликвидация стоила лишних расходов. Потом же построили нефтевышку в Тихом океане, а пришедшая вместе с тем нелепая мода затребовала от респектабельных людей, в качестве дополнительного индикатора их веса в обществе, ездить на бензиновых автомобилях. Это вновь подняло спрос на этот продукт ректификации, а некоторые заправки были реанимированы, чтобы и в дальних путешествиях, если такие случались, железные кони богатых американцев не чувствовали голода. Раджан огляделся по сторонам, но так и не смог сообразить, каково будущее этого хранилище крови Земли. Давно прошли те времена, когда по ржавчине на металлических частях и по облезлой краске можно было судить о запущенности объекта. Современные сплавы были коррозиеустойчивы, а красители, добавляемые в пластики не теряли своей яркости многие годы. Лишь кучи свежевырытой земли свидетельствовали о том, что здесь ведутся какие-то работы, которые были приостановлены на выходные, а в понедельник ещё не успели начаться, так как только недавно взошло над горизонтом… Тут Раджан понял, что думает совсем не о том, что нужно, ведь ему в сущности плевать на эту заправочную станцию, а вот события сегодняшнего утра воскресить в памяти не помешало бы. Он присел, прислонясь спиной к тёплому нагретому солнцем боку здания, зажмурил глаза, предоставляя солнечным лучам спокойно разгуливать по лицу, и начал вспоминать, хотя гудение в голове и мешало как следует сосредоточиться. Итак, судя по часам, сейчас почти семь утра понедельника, а находится он примерно в десяти километрах от города, если намётанный глаз не подводит. Итого, сюда он попал на машине, хотя и не помнит этого. Кстати, вон из-за угла виднеется часть кузова, значит, доехали до сюда и все пассажиры разбежались в разные стороны, чтобы замести следы, а так как он не мог бежать, то его просто уложили на землю. Так значит, их преследовали, или впереди была засада. Да, теперь он вспомнил, вертолёт, фигуры в энергетической броне, мечущиеся на фоне импровизированного ядерного взрыва, и паника, беспричинный страх, который, казалось, живёт в тебе самом и от которого нельзя убежать, как ни старайся.

Страх этот, как он понимал, был прямым следствием психотропного оружия, одной из сторон. А какой? А устроителей митинга были какие-то устройства, для влияния на подсознание. Этим они добивались максимально чувства погружения собравшихся в происходящее. Однако с другой стороны посеять панику среди толпы демонстрантов было крайне выгодно солдатам, прибывшим на разгон. Ведь не зря же они в броню обрядились, ожидали встретить серьёзное сопротивление и потому не желали понапрасну рисковать. Так, а, собственно, какое ему дело до того, что именно произошло там. Сейчас самое главное, как он очутился здесь и где теперь Фелис. Если на первый вопрос ответ нашёлся сам собой в виде брошенного грузовичка за углом, то на второй можно было достоверно ответить, только добравшись до города.

Так чего же он расселся, нужно выходить на дорогу и попытаться поймать машину, в худшем случае идти пешком, за час он вполне добежит до пригорода, а там с машиной будет намного легче. Мысль попытаться уехать на оставленном грузовике, он сразу же отбросил, во-первых, его не прельщало использование чужой собственности, а во-вторых, грузовик наверняка был меченый, раз его бросили, ареста же первым полицейским патрулём он совсем не желал. Раджан отпустил виски, которые до этого сжимал ладонями, стараясь привести мысли в порядок — голова трещала, а на затылке вылезла довольно значительная шишка, видимо, он здорово ударился, то ли во время панического бегства из котловины, то ли уже потом в грузовике, и потому мало что смог сразу вспомнить — и открыл глаза. Точно напротив, в метре от него виднелся большой тёмный силуэт, видимо, мужчины.

— Что, китаёза, головка бо-бо? — участливо осведомился тот. Раджан, поднёс руку к глазам, пытаясь получше рассмотреть говорящего, но кроме штанин рабочего комбинезона, заправленных в тяжёлые ботинки, как будто бы армейские (древние армейские, так как сейчас в армии носили другую обувь), рассмотреть ничего не смог. В воздухе просвистел кулак и не успевший ничего сообразить Раджан, провалился в темноту.

А очнулся он уже в больнице, в этой самой палате, что так и сочилась зелёным цветом пополам с невыплаканными людскими страданиями. Потом явился доктор, посверкал ослепительной белой улыбкой, заявил, что через неделю его поставят на ноги и стоить это будет совсем недорого, заодно осведомился, есть ли у Раджана достаточная сумма. Получив утвердительный ответ, заулыбался ещё больше и хотел уже было выйти, пожелав больному скорого выздоровления, когда тот пристал к нему с вопросами, что именно с ним случилось и как он тут очутился. Быстрый ответ про множественные переломы и отбитые внутренние органы Раджана не удовлетворил и он продержал доктора у себя ещё пол часа. Пока тот наконец не выдал названия каждой сломанной косточки. Заодно Раджан узнал, что нашли его за городом, почему-то, на севере в понедельник вечером, да ещё в состоянии алкогольного опьянения. Похоже, что неведомый синофоб посчитал его мёртвым и очень постарался, чтобы замести следы. Впрочем, на него Раджан зла не таил, так как понимал, что человеку, не способному отличить индийца от китайца (во всяком случае, так ему показалось), можно внушить ненависть к кому угодно. Вот именно на тех, кто такую ненависть внушает, теперь и злился Раджан, ну и на себя в том числе, за то, что не смог противостоять всего одному противнику, а теперь должен валяться прикованный к постели, ничего не зная о судьбе Фелис. Доктор, видимо обидевшись на внезапный допрос не в меру любопытного пациента, больше в палате не появлялся. Впрочем, от него этого и не требовалась, так как вся посильная врачебная помощь была уже оказана, а теперь больному требовался лишь покой и уход, с чем вполне могла справиться сестра, а следить за состоянием здоровья можно было, не выходя из собственного кабинета, благо на дворе был конец двадцать первого века. Сестра же, смогла только рассказать, что кандидат в сенаторы Рен Стомберг отправился в предвыборное турне по штату, а с его дочерью, скорее всего, всё в порядке, иначе о происшествии было бы написано во всех газетах. Впрочем, об этом он мог догадаться и сам, смущало молчание Фелис, хотя она могла бы уже давно его отыскать. Все данные были внесены в больничный компьютер, доступ к базе данных которого был достаточно свободным.

То ли, из-за постоянного беспокойства о Фелис и ощущения дискомфорта, толи из-за того, что вечно улыбающийся доктор не совсем верно оценил степень повреждений, но Раджан поправлялся крайне медленно и неохотно. Шла уже вторая неделя, а особых улучшений не было заметно, во всяком случае, так говорила медсестра, передавая слова лечащего врача, который так и не удосужился больше его посетить. А может быть, с него попросту тянули деньги, так как, помимо самого лечения, он платил за каждый день пребывания в больнице. Впрочем, сейчас Раджану было всё равно, он ждал сейчас хотя бы одного известия от Фелис, и ему было без разницы, делать ли это в больнице или у себя дома. Одновременно он заметил и изменения в поведении одной из дежурных медсестёр. Она стала стараться заходить к нему как можно реже, когда он бодрствует, а во время сна наоборот, бывало, просиживала за неудобным столом, что стоял рядом с его кроватью, по несколько часов. Всё это Раджан увидел, когда пару раз притворился спящим. Но потом, сестра больше на подобные уловки не попадалась, наверняка сверялась с показаниями приборов, круглосуточно следящих за его состоянием, прежде чем явиться. Так что, проснувшись, Раджан иногда обнаруживал следы её присутствия только по едва уловимому запаху дешёвых духов в обычно стерильном воздухе, если конечно мощная система кондиционирования не успевала уже его ликвидировать. А к концу второй недели, в комнате появился странный букет, составленный пополам из красных роз и белых хризантем. И хотя букет принёс человек одетый, посыльным цветочной фирмы, шлейф всё тех же духов тянулся за ними, явно указывая на отправителя, хотя сначала у Раджана мелькнула шальная мысль, что цветы послала Фелис, не имея возможности явиться самой. Потом уже Раджан старался не думать о медсестре и цветах, так как ему стыдно было признаться даже самому себе, что мысли о том, что ещё кто-то кроме него страдает тут из-за любви, доставляет ему некоторое удовольствие. Мысленно Раджан очень жалел девушку и сопереживал ей, так как сам невольно являлся причиной её мучений, но ничего не мог поделать с собственными эгоистичными чувствами, которые всегда присутствуют даже у самых благородных натур. Так что, попросту не думать об этом было более простым выходом. Вот он и не думал, а точнее думал, но всегда об одном и том же, старясь мысленно не покидать того утра, когда он расстался с Фелис. За три недели пребывания в больнице Раджан досконально изучил режим её работы, что даже перестал реагировать на редкие моменты, когда в комнату входила, например, сиделка. Он знал, что и сейчас, через несколько минут ему принесут обед, причём принесёт его одна из медсестёр, хотя это вполне мог быть и робот-разносчик. Но, видимо, таким образом администрация больницы добивалась повышения уровня общения больных с людьми, а заодно обеспечивала лишние рабочие места. Однако эти небольшие перерывы Раджан воспринимал, как необходимое дополнение к его одиночному заточению, и они никогда не прерывали его мыслей. Потому Раджан даже не открыл глаза, когда дверь практически бесшумно распахнулась в условленный час. Он продолжил думать о чём-то связанном с его прошлой монастырской жизнью, которая, казалось, была так давно. Но тут кто-то осторожно, но настойчиво постучал его костяшками пальцев по плечу. Раджан скосил глаза и увидел пухленькую руку с короткими пальцами, а потом и зелёный халат доктора, которого он видел лишь единожды почти месяц назад. Перехватив удивлённый взгляд пациента, и так улыбчивый доктор, весь просто просиял и заговорил:

— Поздравляю, господин, Раджан. Вы здоровы!

— Как я здоров? Не может быть, ведь ещё вчера я был болен, или вы наконец-то смогли найти причину «болезни», а теперь исцелили меня за несколько минут, продержав в заточении месяц?

— Господин, Раджан, такова политика нашей клиники. Больные узнают о своём выздоровлении за несколько минут до выписывания. Это даёт им очень сильный эмоциональный всплеск, что помогает быстро вернуться к нормальной жизни. Пока что, мы не получали ни одной жалобы.

— Видимо, жалобы было подавать уже некому. — Не удержавшись, съязвил Раджан, однако, каменное лицо доктора, осталось таким же неизменным, словно он был не человеком, а всего лишь статуей, которую искусный скульптор обрёк на вечную улыбчивость.

— Надеюсь, вы будете так же довольны, как и все остальные наши клиенты. А сейчас, позвольте, я освобожу вас от плён, которые удерживали ваши сломанные кости вместе. Думаю, эти путы не слишком вас тяготили. — С этими словами доктор вынул из кармана какое-то устройство, похожее на авторучку, провёл им в воздухе вдоль изгибов тела Раджана, и тут же, словно кокон с бабочки, с Раджана сползла полупрозрачная, но очень прочная плёнка, стягивавшая до этого его грудь и конечности. Тот тут же соскочил с койки и чуть не упал, на подогнувшихся, отвыкших от ходьбы ногах, но доктор поддержал его со странной для такого низенького человека силой.

— Вы поосторожнее, а то опять что-нибудь себе сломаете, хотя теперь после лечения ваши кости намного крепче. Кстати, одеться вам тоже не помешает. — Только тут Раджан заметил, что чуть позади доктора стоит одна из медсестёр, держа в руках стопку одежды, и чуть ли не давится от смеха. Раджан поскалил зубы ей в ответ, наготы он никогда не стеснялся, и начал потихоньку одеваться. — Надеюсь, мы вам больше не понадобимся, — врач величественным жестом указал рукой на дверь, которая тут же распахнулась, открывая тёмный проход, который тут же постепенно стал освещаться до самых выходных дверей.

— Я тоже на это надеюсь, — опять уколол Раджан, направившись к выходу. Оказалось, что больница находилась за городом, на территории какой-то усадьбы, так что нужно было пройтись по аллее мимо нескольких фонтанов и скамеечек, на которых чинно сидели благообразные старички. Как ни странно теперь, когда душная, прямая и стерильная зелень больничных стен отошла назад, ожила, разорвалась, стала зеленью травы и листвы, она исчезла и из его мыслей. Теперь из всей больницы Раджану вспоминался только доктор, которому лучше было бы работать комиком на телевидении или швейцаром, открывать двери. Больно уж театрально у него это получается. Тут Раджана посетила весёлая мысль, что доктор на самом деле и был комиком-актёром, ведь он же ничего по лечению не сделал в его присутствии и на анатомические вопросы отвечал крайне неохотно, к тому же наплёл много всякой чуши, видимо понадеявшись на малую осведомлённость больного. Посмеиваясь такой забавной политике клиники, Раджан направился к воротам, отмечая, что не такая уж и это и дурацкая политика. Вот и сейчас он совсем не чувствует зла на эту больницу, где его наверняка продержали лишние две недели в абсолютном одиночестве, наедине со своими мыслями. Сейчас он мог только радоваться живому, хотя очень резкому, солнечному свету, живой траве, живым людям.