Чтение онлайн

Я пришел в сознание утром следующего дня. Оглядевшись, я увидел на столе хирургические инструменты, а рядом с ними лежала тряпка, вся испачканная кровью. Интересно, сколько же крови я потерял во время операции? Нога была перевязана. Я ощупал повязку руками, а потом встал и, прыгая на одной ноге, выбрался на улицу. На крыльце сидели солдаты и доктор.

– Где мое оружие? – спросил я их.

Мне подали «G3», и я тут же принялся чистить его, не глядя ни на кого, а затем уселся на землю, прислонился к стене и дал несколько очередей в воздух. Меня не волновало, что нога у меня забинтована. Я курил марихуану, ел, баловался кокаином и браун-брауном. Так прошло три дня, а потом мы отправились на новую базу, устроенную в только что захваченной деревне. Уходя, мы облили соломенные крыши хижин керосином и подожгли их, а также кинули несколько гранат в стены домов. Мы всегда разоряли лагерь, который покидали, чтобы враг не мог воспользоваться им. Меня опять несли по лесной тропе в гамаке двое солдат, но на этот раз я крепко сжимал автомат и с интересом глядел по сторонам.

Еще три недели я слонялся по новому лагерю, не имея возможности ходить на задания и временно передав обязанности командира отряда Альхаджи. Я проводил долгие часы, принимая наркотики и без конца чистя автомат. Врач промывал мои раны и приговаривал: «Тебе повезло!» Я так не считал, а думал, что все дело в том, что я храбр и умею сражаться. Тогда я и не подозревал: выживание в той войне, да и в любой вообще, не связано с тем, насколько солдат смел и хорошо подготовлен. Просто почему-то мне казалось, что смерть меня не возьмет.

Вскоре в джунглях поблизости появились боевики. Лейтенант знал, что они придут, и теперь важно было не подпустить их к лагерю. Я потуже перевязал рану, взял автомат и пошел с товарищами «на охоту». Мы перебили большую часть незваных гостей, а несколько человек взяли в плен и привели на базу.

– Эти люди виновны в том, что твоя нога изрешечена пулями, – указал лейтенант на пленных. – Надо сделать все, чтобы им больше не представилась возможность стрелять в тебя и твоих братьев по оружию.

Я не уверен, что среди захваченных были те, кто стрелял в меня, но это не имело значения. Всем шестерым связали руки и выстроили в шеренгу. Я прострелил каждому ноги и целый день наблюдал, как они мучаются, а потом пустил каждому пулю в лоб, чтобы они прекратили стонать. Перед казнью я смотрел приговоренным в глаза и наблюдал, как угасает в них надежда, как останавливается взгляд. И только тогда нажимал на курок. Вид этих мрачных лиц был мне неприятен.

Я завершил свой рассказ. В глазах у Эстер стояли слезы. Она не знала, что делать – погладить меня по голове или обнять. В результате она не сделала ни того, ни другого. Но сказала:

– Ты не виноват в том, что произошло. Ты просто был маленьким мальчишкой, которого заставили участвовать в кровавой бойне. Если ты захочешь еще что-то рассказать, я всегда готова тебя выслушать.

Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь встретиться со мной глазами и таким образом еще раз уверить в том, что действительно постарается мне помочь. Мне стало не по себе. Зачем я рассказал о своих переживаниях чужому человеку, да еще и не военному? Ненавижу вечную присказку «ты ни в чем не виноват», которую повторяли все сотрудники центра всякий раз, когда кто-то говорил о войне.

Я встал и направился к двери. А девушка сказала мне вслед:

– Я договорюсь о полном обследовании в Коннотском госпитале [32] . – Потом помолчала и добавила: – А плеер пусть останется у меня, ладно? Ты же не хочешь, чтобы другие завидовали тебе или даже украли его. Он будет здесь, можешь прийти и послушать музыку в любой день.

На это я ничего не ответил, а лишь швырнул плеер ей и ушел, заткнув уши, чтобы не слышать надоевшей фразы: «Ты ни в чем не виноват».

В тот вечер я сидел на веранде и слушал, как ребята обсуждают волейбольный матч, который я пропустил. Попытался вспомнить детство, но у меня не получалось. Перед глазами вместо этого вставала другая картина: как я первый раз перерезал человеку горло. Образы всплывали в сознании яркими вспышками. Так молния на мгновения освещает весь мир среди темной и грозовой ночи. Во время каждой вспышки в моей голове звучали страшные крики, от которых пробирала дрожь. Я вошел в дом, сел на кровать лицом к стене и попытался ни о чем вообще не думать. Но сильная мигрень мешала заснуть. Я прижал лоб к холодному бетонному полу, однако это не принесло облегчения. Я пошел в душ и сунул голову под ледяную струю – тоже не помогло. Боль была такой сильной, что я не мог переносить ее молча – лежал пластом и громко стонал. Позвали ночную сиделку, та дала мне снотворного, но забыться все равно не удалось, даже когда мигрень прошла. Я боялся ночных кошмаров, которые обязательно пришли бы, как только я смежу веки.

Эстер настояла, чтобы я рассказал ей некоторые из моих снов. Она сидела и тихо слушала, а если хотела что-то прокомментировать, предварительно спрашивала разрешения: «Хочешь, я скажу тебе кое-что насчет того, что ты видел…» Обычно я отвечал: «Не хочу» – и просил плеер.

Однажды утром Эстер пришла в центр, хотя в этот день у нее был выходной. На этот раз на ней была не белая медицинская форма, а джинсовая юбка. Она приехала на светлой «Тойоте», в которой сидели также двое мужчин. Один – водитель, а второй – сотрудник ДЛК, «Дети в локальных конфликтах» [33] . Эта католическая миссия вместе с ЮНИСЕФ и другими некоммерческими организациями создает и курирует такие реабилитационные центры, как наш.

– Мы хотели отвезти тебя в больницу на обследование, а после этого покатали бы тебя по городу, – радостно сказала мне Эстер. – Что скажешь?

– Ладно, – согласился я. Поездки в город всегда доставляли мне удовольствие. – А можем взять с собой моего друга Альхаджи?

– Конечно, – ответила она сразу, будто знала, что я об этом попрошу.

По пути сотрудник ДЛК представился:

– Меня зовут Лесли, очень приятно познакомиться, господа. – Он сидел на переднем сиденье и повернулся назад, чтобы пожать нам руки. Потом снова сел прямо и стал изучать нас в зеркало заднего вида.

Мы сидели сзади, Эстер заняла место между мной и Альхаджи. Она щекотала нас, а временами раскидывала руки в стороны и обнимала нас обоих за плечи. Я слегка отстранился, потому что мне не нравились эти нежности. Тогда она чуть отвернулась и обеими руками обхватила Альхаджи. Я стал смотреть в другую сторону, но девушка слегка толкнула меня локтем в бок, а потом снова положила мне руку на плечо.

В центре города Эстер показал нам телеграф, разные магазины, здание ООН [34] , Хлопковое дерево. На Уоллас Джонсон-стрит из лавок доносились звуки музыки и перезвон колокольчиков – так торговцы привлекали посетителей. Мальчишки и девчонки разносили прохладительные напитки и выкрикивали: «Лед, лед!..» – или «Холодная имбирная газировка!» Город всегда поражал меня яркими красками, шумом и разнообразием. Люди спешили по своим делам, оживленная торговля создавала особый гул, который ни с чем не перепутаешь. Я с любопытством наблюдал, как владелец магазинчика одежды секонд-хенд подбрасывал свои товары высоко в воздух, чтобы залучить к себе прохожих. Тут машина остановилась: мы подъехали к больнице, где мне предстояло пройти обследование.

Доктор долго щупал места ранений и надавливал на них, изучал шрамы от пуль и все время спрашивал: «Ты что-нибудь чувствуешь? А здесь?» Все это начало меня раздражать, но тут он заявил, что обследование закончено. Я оделся и вышел в коридор, где меня ждали Эстер, Лесли и Альхаджи. Все они улыбались. Девушка ухватила меня за нос, чтобы как-то развеселить. Мы прошли к рынку, который проехали на пути к врачу. Я тут же «прилип» к музыкальному киоску и стал рассматривать горы кассет. Эстер и Альхаджи заинтересовались футбольными майками, и она купила ему одну. А для меня Лесли приобрел альбом Боба Марли Exodus. Все мое детство прошло под музыку регги, но я уже давно ее не слушал. Глядя на кассету, я попытался припомнить песни, и у меня сильно разболелась голова. Видимо, Эстер это заметила, взяла у меня из рук кассету и спрятала в сумочку.