Чтение онлайн

Я знаю, что некоторые из моих голосов относились к этому роду. Эти голоса помещались на самой грани между сном наяву и фантазией, обыкновенно они были приятными и расцветали пышным цветом, когда я скучала. Над этими голосами у меня был определенный контроль, и я это ощущала. Это были мои «послушные» голоса, я вызывала их сама, по желанию, они напоминали мне те фантазии, которые приходили мне в голову, когда я в одиночестве коротала время на школьном дворе, не имея возможности с кем-то поговорить. В периоды строгой изоляции голоса множились, а однажды, когда мне два с половиной месяца, целых десять недель, пришлось провести в изоляторе, их стало очень много. В тот раз под конец ко мне даже стал приходить и рассказывать мне сказки умерший лет 12–13 тому назад папа. Ведь мне было так одиноко и горько, что мой мозг отчаянно тосковал по тому, чтобы чем-то себя занять, желательно чем-нибудь добрым. И мозг выдал мне желаемое. Папины сказки были добрые.

Другие симптомы тоже иногда использовались с такой же целью. В одном страшно скучном отделении, где был очень хорошо налажен контроль и совершенно отсутствовали какие бы то ни было вызовы, я использовала большую часть своих интеллектуальных способностей на то, чтобы раздобыть предметы, которыми можно нанести себе физический вред, незаметно присваивать их так, чтобы не заметила сиделка, осуществлявшая постоянное наблюдение, и находить в палате все новые тайники, которые не были бы обнаружены при обыске. Членовредительство как таковое имело другой смысл, а вот охота за предметами, умение выбрать то, что может пригодиться для задуманного, придумывание способов, как можно их стащить, как разбить что-то, не наделав шума, когда и как припрятать — вот это служило в основном для того, чтобы развлечься. Говорят же, что безделье — корень всяческого зла. И хотя в данном случае корень, уж точно, был не в нем, и не оно было тут главной проблемой, ничего хорошего от него все равно не было.

Я использовала свои симптомы как для внутреннего употребления, в качестве средства для развлечения и для того, чтобы придать своей жизни какое-то содержание, так и в качестве темы для бесед при общении с персоналом. Поскольку сиделки были наемными служащими здравоохранения, мне казалось, что с ними нельзя говорить просто о чем попало, о каких-то обыденных вещах, да и говорить мне было особенно не о чем, и тут мои симптомы приходились мне как нельзя кстати. Ведь именно из этого и должен был, по их представлениям, состоять мой жизненный опыт, и именно об этом они и ожидали от меня услышать. Сейчас я думаю, что больничному персоналу было бы гораздо приятнее разговаривать со мной о каких-то совершенно «обыкновенных» вещах. Но тогда я думала, что они на меня за это рассердятся или просто уйдут. Сейчас, стоя уже по другую сторону, я слышу иногда от пациентов, что им, дескать, кажется, что с сиделками, с работниками, официально прикрепленными к ним для поддерживающего контакта, и представителями лечащего ' персонала им как-то неудобно говорить о вещах, не имеющих отношения к их болезни. На самом деле это можно делать, а порой именно в этом и нужно тренироваться. Людям нужно учиться обыкновенному разговору и умению находить подходящие темы для бесед.

Симптомы всегда вызывают у меня любопытство. Существует так много готовых ответов и так много различных углов зрения, под которыми можно на них посмотреть! Один и тот же симптом может приобретать столько разных значений в зависимости от ситуации и личности человека! Это дает почву для хорошего любопытства. Хотя и не всегда бывает необходимо понять причину того или иного симптома, тем не менее для того, чтобы выбрать правильное лечение, все же полезно задуматься о том, какую он выполняет функцию. А для этого также полезно иногда отвлечься от диагностического справочника и описаний болезни, а сконцентрироваться вместо этого на индивидуальной личности и индивидуальной ситуации.

Что ты за человек? И в каком контексте ты — это ты? Ибо люди редко бывают сами по себе. Человек проявляется как человек в той или иной системе, но под влиянием системы человек может меняться. Для того чтобы понять человека, мы должны видеть как единичное явление, так и общее целое. Наверное, даже так мы никогда всего не поймем, но, возможно, поймем все-таки больше, чем поняли бы, исходя из диагноза. Ибо диагноз может только описывать. Для того чтобы прийти к пониманию, мы должны видеть человека.

Всю неделю в заведении шел конгресс, на который собрались специалисты из всех Скандинавских стран для обсуждения психозов и лечения психозов. Мы, пациенты, разумеется, не принимали в нем участия, и понятно, что нас туда не звали, но мы были в курсе происходящего, так как в расписание, по которому жило наше отделение, был внесен ряд изменений для того, чтобы наши специалисты могли посещать заседания.

Нас предупредили, что некоторые участники конференции придут к нам на чашечку кофе. Мне тоже сказали, что я могу прийти в гостиную. Обыкновенно мне не разрешалось пить кофе со всеми вместе, поскольку кофе подавали в обыкновенных чашках, а у меня была скверная привычка бить эти чашки, чтобы потом резать себе руки. Мне кажется, лечащему персоналу это надоело не меньше, чем мне самой, и я помню, что в душе мне очень хотелось удержаться от этой привычки, но я не смела от нее отказаться из-за Капитана и остальных голосов, и из-за моего собственного представления о мире. Поэтому я, в рамках того, что позволял Капитан, могла есть кекс и пить кофе только у себя в палате, пользуясь картонной тарелкой. Я была рада и этому, по крайней мере, это было знаком того, что прошла еще одна неделя, и я отмечала это событие хотя бы тем, что поедала еще и тарелку вместе с салфеткой.

Иногда общий кофе в отделении подавали в картонных приборах, в этом случае меня тоже к нему допускали. Так было еще лучше, во-первых, потому что я могла побыть в обществе других людей. Но это тоже иногда было связано с трудностями, потому что порой меня слишком одолевали страхи, и это иногда могло усилить хаоса как в душе, так и в моем окружении. Порой мне самой бывало очень неловко есть свою тарелку на людях, когда все на меня смотрят. Но человек, в конце концов, привыкает ко всему, и, что бы там ни было, я сама от этого не менялась, оставаясь собой. Мы все давно привыкли к странностям друг друга, они были частью нашей жизни. А в тот день как раз пришел черед «общего пятничного кофе всего отделения». Очень хорошо! Жаль будет, если Капитан испортит дело, заставив меня съесть тарелку на виду у посторонних гостей, но, с другой стороны, посмотреть на новые лица тоже приятно, я же почти никогда не выходила за пределы отделения, так что все новое вносило в мою жизнь приятное разнообразие. Конечно же, это будет очень здорово!

Я была в столовой и играла в карты с сиделкой, которая постоянно меня сопровождала, и когда она вышла со мной в комнату, где предстояло пить кофе, я увидела, что там все уже собрались: пациенты, персонал и несколько посетителей из числа участников конференции. Я увидела также, что на столе стоит стеклянная посуда. Я сразу поняла, что я буду вынуждена сделать. Я знала, что это безнадежное дело. Что у меня ничего не получится, и все кончится только скандалом и унижением, но я также хорошо помнила, что если я не попытаюсь, Капитан потом еще долго будет меня за это наказывать. Поэтому я взяла свой стакан, швырнула его об пол и попыталась как можно быстрей завладеть одним из осколков и, по крайней мере, хоть немножко порезать себя, прежде чем меня схватят. Я сумела нанести себе довольно ощутимый порез, прежде чем персонал меня поймал, вырвал у меня из рук стеклянные осколки и уволок в коридор.

В голове у меня орал Капитан и другие голоса, они подняли яростный крик, и я знала, что теперь мне предстоит долго сражаться с ними у себя в комнате в наказание за упущенную возможность. Я с ужасом готовилась к предстоящей борьбе, и мне было стыдно, что посторонние люди увидели меня в таком состоянии. Пока меня, бьющуюся в слезах, с задравшимся свитером, под которым обнаружились следы расчесов, волокли по коридору, наступая на мои волосы, я думала о том, что это еще только начало, а настоящий бой с битьем головой об стенку, воплями в голове и чувством такого страха, какой я теперь уже не в силах описать, еще ждет меня впереди, он начнется у меня в палате, когда персонал меня отпустит, вот тогда-то мир смешается в хаос, а у меня, чтобы защититься от стаи волков, Капитана, вильвет и собственного презрения к самой себе, не будет ничего, кроме жалкой табуретки.

Мы миновали коридор и очутились перед моей комнатой. Персонал открыл дверь, и я ввалилась в палату, готовая схватить, что ни попадется под руку, чтобы не потонуть в начавшемся хаосе совсем беззащитной. Но комната была почти пуста. Стулья и книги были из нее вынесены, и мне нечего было схватить. В комнате остались только голые стены. И тут вдруг в моей помешанной голове сверкнула холодная и прозрачная, как стекло, мысль: «Они знали заранее, что это случится». Это было спланировано, еще когда накрывали на стол, ставили стеклянную посуду и когда меня позвали туда. А затем сверкнула следующая, такая же холодная мысль: «Гости! Приглашенные гости с конференции! Неужели это было подстроено ради них? Небольшая практическая демонстрация поведения пациентки Арнхильд с ее предсказуемой реакцией на стеклянный сервиз?».