Чтение онлайн

Во мне поднялась ярость. И пуще прежнего, естественно, разъярились голоса, ведь они — это была я. И тут мы — мои голоса и я — решили единодушно: все, хватит! Большего они не добьются, они и так уж все получили от спланированной ими сцены. В отличие от обыкновенного своего поведения, я выбранила их как следует, рассказала им, что я думаю об их поступке, и потребовала, чтобы мне вернули в комнату унесенную мебель. Я не стала с ними драться, в тот раз не стала.

Я пошла и молча села на привинченную к полу кровать. Я была под постоянным наблюдением, меня никогда не оставляли одну, поэтому я просто сидела молча. Из дверного проема за мной наблюдала одна из сиделок. Дело было осенью, вечерело, и в моей комнате с вывинченной лампочкой уже смеркалось. Будь я одна, я бы заплакала. Но я была не одна. Поэтому я просто сидела, и боль пульсировала у меня во всем теле и в сердце, и саднила раненная гордость. А я спрашивала себя, зачем только я еще живу на свете.

Сейчас, когда я это пишу, я думаю: этого не может быть! Не может быть, чтобы все было заранее спланировано. Не могли они так поступить со мной только ради того, чтобы продемонстрировать мое поведение; ведь это же было лечебное заведение, профессионалы не могут быть такими жестокими. Это не может быть правдой! Но правда в том, что я не знаю правды, и не знаю, какие у них были мотивы и какие планы. Я знаю, что пережила тогда я, но я также знаю, что была тогда в сильном помешательстве и могла неправильно истолковать происходящее. Проблема же в том, что мне хорошо известны фактические обстоятельства, и я до сих пор не нахожу иного объяснения, почему из моей комнаты были вынесены все вещи, если только они не ждали заранее, что во время общего кофе у меня начнется буйный припадок.

А если они этого ожидали, то отчего же решили опустошить от вещей мою комнату вместо того, чтобы предотвратить припадок, которого они ожидали? Этого я не знаю, и, вероятно, никогда не узнаю. Я знаю только то, что они тогда ждали буйного припадка — и получили буйный припадок. По крайней время, на некоторое время, пока припадок не сменился обидой и горем. Потому что, несмотря на свою болезнь, я все же была не настолько сумасшедшей, чтобы не ответить совершенно правильной реакцией на манипулирование и предательство, это было больно. Больно было также знать, что они предвидели мою боль, но не сделали ничего, чтобы ее облегчить, а подумали только о том, как облегчить свои хлопоты. Кажется, это было самым обидным предательством.

Но я все же не думаю, что это было преднамеренное предательство. И что бы за этим ни стояло, какова бы ни была их мотивация, было ли это намеренно спланировано или нет, я не думаю, что они так поступили со зла. Возможно, это было сделано по глупости, возможно, из-за неспособности увидеть, как мне больно, из-за неспособности понять, что как бы ни поступал человек, ему самому от этого тоже больно, и даже если я «первая начала», разбив чашку, это вовсе не значило, что я этого хотела или добивалась, ведь на самом деле я просто не могла иначе. Может быть, они считали, что я настолько больна, что чуть больше или меньше уже не играет для меня роли, что я ничего не пойму и не придам этому такого значения, как кто-нибудь другой на моем месте.

Может быть, они считали, что я не так замечаю боль, физическую и психическую, как другие, или что унижение ничего для меня не значит, поскольку я так привыкла к унижениям. Если они так думали, в этом, конечно, нет ничего хорошего. Ведь эти люди свой каждый рабочий день топтались по колено в моей боли, и каждый день, месяцами, должны были что-то делать с моими ранами, с попытками нанести себе повреждения и с моими криками. Если бы им вдобавок приходилось считаться с тем, что я такой же человек, как они, и что я ощущаю боль и унижение не меньше, чем они сами ощущали бы их на моем месте, то, возможно, их работа показалась бы им слишком тяжкой. Она и без того была нелегка, и возможно, причина случившегося на самом деле коренилась в их усталости.

Заваленный работой персонал, среди которого было много молодежи без специального образования, — некому было их как следует обучить и направить. Я очень хорошо понимаю, как хотелось им после долгих лет тяжких трудов показать посторонним людям, с какими трудностями сопряжена их служба и какие тяжелые задачи приходится решать. Я понимаю, что, выполняя такую тяжелую работу, они должны были чувствовать потребность в человеческом внимании и признании их заслуг. Конечно, это не делает их поступок более порядочным и гуманным, или более профессиональным, но, по крайней мере, его по-человечески как-то можно понять. Хотя он все равно остается нехорошим поступком.

Спустя много времени, когда настала весна, мне разрешили съездить домой. Дома я не была уже более года, и страшно обрадовалась предстоящей поездке, хотя меня отпустили ненадолго, всего на несколько часов, да и то с двумя сопровождающими. Мама заблаговременно посоветовалась в отделении, на что нужно обратить особое внимание, что следует заранее продумать. Ей сказали, что нужно убрать все ножи и колющие предметы, а также все хорошие вещи, которые могут разбиться. А если она хочет меня угостить, то еду нужно подавать на картонных тарелках.

Разумеется, мама хотела меня угостить чем-нибудь вкусным. Мама — это мама, особенно моя, и к приезду младшей дочки, которая больше года ни разу не была дома, она, конечно, не могла не накрыть для меня стол. Дело было весной, и мама купила земляники. Она приготовила мой любимый крем и испекла мой любимый шоколадный торт. Вопрос о картонных тарелках она со всех сторон обсудила с моей старшей сестрой. И они пришли к общему мнению…

И вот, приехав домой в тот майский день, я застала свою комнату прибранной, со свежими цветами на ночном столике, хотя я приехала домой всего на несколько часов. Я плюхнулась на водяной матрас и почувствовала, что он, как всегда, теплый. После года моего отсутствия, без всякой надежды на то, что в обозримом будущем мне будет позволено остаться дома с ночевкой, мама все же не отключила обогрев. Кровать была готова и только ждала моего возвращения. В гостиной был накрыт стол. Свежие цветы, вышитая скатерть и чашечки с розами. Фамильный сервиз. Самые красивые и самые лучшие из всей маминой кофейной посуды, сделанные из тонкого-претонкого фарфора с нежными розовыми розочками и фигурной золотой каемкой. Каждая чашечка — прелестное чудо ностальгической красоты!

Маме не раз приходилось видеть, как я била чашки. Она знала, как молниеносно я способна это проделать и что в случае чего никто не успеет меня вовремя остановить. И все же она выставила на стол свои розовые чашечки с полным доверием ко мне, не раз уже доказывавшей, что моим рукам вообще нельзя доверить никакую чашку. И я, естественно, их не разбила. Естественно, я не подвела маму и не обманула ее доверие. Чашечки и сервированный стол громко говорили, как она мне доверяет: «Ты моя дочка, Арнхильд. Ты по-прежнему ценишь красивые вещи, бережно относишься к тому, чем дорожит твоя семья, к ее традициям и к таким важным вещам, как красота. Ты никогда не можешь дойти до такого сумасшествия, чтобы перебить красивые и ценные вещи, и никогда болезнь не овладеет тобой настолько, чтобы ты перестала ценить привычную тебе с детства красоту. Здесь, дома, ты не пациентка с диагнозом шизофрения, здесь ты Арнхильд».

И я никогда этого не забуду. После долгих месяцев и лет, прожитых под знаком ожидаемого от меня безумия, зафиксированного в диагнозах и описаниях, я получила несколько светлых майских часов, когда я вместе с чаем, выпитым из тоненьких фарфоровых чашечек, получила глоток доверия и надежды. Это было потрясающе и как раз то, что мне тогда было нужнее всего!

Вот два совершенно разных рассказа, которые выражают совершенно противоположные ожидания. Ожидание безумия и ожидание выздоровления. Но ожидания могут получать и опосредованное выражение, что также очень сильно влияет на человека. Как-то тоже весной, но совсем в другой год, я, проведя всю зиму почти безвылазно в стенах больницы, получила, наконец, разрешение съездить с мамой домой. Дело было в конце алреля, когда неожиданно настало лето. Буквально за считанные дни пасмурная и промозглая погода сменилась ярким солнцем и жарой. Я страшно радовалась, что на несколько часов могу вырваться на волю, однако тут возникла проблема — мне нечего было надеть.

В отделении у меня были одни только зимние вещи и ничего легкого и нарядного, что подошло бы для изменившейся погоды. Не найдя ничего лучшего, я надела синюю хлопчатобумажную юбку, вполне приличную, но никак не нарядную, а к ней почти новый белый верх от пижамы со светлозеленым рисунком. Это нельзя было назвать красивым, но, на худой конец, выглядело вполне приемлемо. Пришла мама в сопровождении улыбающейся, медоточивой санитарки, которая стала рассказывать, что «Арнхильд, мол, так радовалась твоему приезду и уж так нарядно приоделась к поездке!» Мама никак не прокомментировала ее слова, я тоже, но как только санитарка закрыла за собой дверь, мама спросила меня, нет ли у меня чего-нибудь другого вместо этой одежды.