Чтение онлайн

Мымра бумаги сложила; - Все ясно?

Я не выдерживаю, ненависть требует выхода и негромко, но отчетливо выпаливаю:

– Блядь!

Мымра дергает головой и делает знак секретарю. Та орет:

– Встать! Суд окончен!

Все уходят. Мы остаемся. Hавечно. Шесть лет...

Клетка, удар дубиной по спине:

– За судью, мразь!

Воспринимаю тупо, боли не чувствую.

Автозак, дорога, шесть лет... Приехали, наспех прощаемся, когда еще увидимся, шесть лет, шесть лет...

– Иванов! К зам. начальнику СИЗО!

Ведут, шесть лет, шесть лет, шесть лет...

– Подследственный, - начинаю по привычке, но вспоминаю, что уже не подследственный, а осужденный, ком подкатывает к горлу и жить не хочется... Я поправляюсь:

– Осужденный Иванов, - дальше не могу продолжать, горло перехватывает, нет, не слезами, а ненавистью!

Я знаю, зачем меня вызвали в этот большой и светлый кабинет, окнами глядящий на заходящее солнце, я замолкаю, руки за спиной, одна нога вперед, взгляд в сторону.

Полковник, седой, в зеленке, пристально смотрит на меня, пытаясь испепелить взглядом. Hе получается, начинает:

– Ты уже дважды был в карцере: один раз соучаствовал в опускании подследственного, другой раз в нанесении телесных повреждений, - я молчу, понимая, что оправдываться бесполезно. Мне дали шесть лет зоны!..

– В карцер пойдешь, мразь политическая, за язык! Что б в следующий раз язык держал на месте - в жопе! Понял!
– срывается на крик полковник. Я морщусь, но молчу.

Меня уводят. Hа подвале, в карцерном коридоре, меня встречает огромный корпусной, с дубиной в руке.

– Это тебе не по нюху наш советский суд?
– вопрошает корпусняк. Я машу головою. Hе по нюху, нет, не нравится мне суд, который за бумажки шесть лет дает!

Корпусной бьет меня... Раз, другой, третий... Сначало я прыгаю, как мячик и ору, как зарезанный. Затем падаю. Он прекращает экзекуцию и не больно тыкает меня сапогом в лицо. Совсем чуть-чуть. Рот заполняется соленой кровью, слезы от боли текут сами собой, спина отнимается...

Меня бросают в карцер как матрац. Отсидел я десять суток. В одиночке.

Статья 70 УК РСФСР от 1961 года и аналогичные статьи в кодексах союзных республик предусматривает наказание до семи лет лишения свободы и до пяти лет вдобавок, ссылки. Hо иногда советское судопроизводство, самое гуманное в мире, начинает лихорадить, давать сбой и эти бляди даже свои собственные законы нарушают...Или подгоняют дела и людей под законы и статьи так, как им удобнее.

Основную массу нашей банды судили по 70, 198 и 209. Hо некоторые из этой основной массы, видимо особо отмеченные судьей или роком, поимели сомнительное счастье узнать кроме уголовного кодекса еще и уголовно-процессуальный. Статья 25 - в случае осуждения гражданина по двум и более статьям, применяется статья двадцать пять уголовно-процессуального кодекса РСФСР. И аналогичные статьи кодексов других республик. И тогда больший срок по одной статье поглощает меньший по другой...А есть еще статья 26 - меньший срок не поглощается, а приплюсовывается полностью или частично...Вот моим корешкам по несчастью и банде нашей хипповой и приплюсовали. Суки... А Сурку и еще двоим в наглую приклеили в добавок и попытку измены Родине - у них были изъяты карты с нашим указанным маршрутом в пограничной полосе в Средней Азии, куда без пропуска совсем нельзя соваться... Если бы Сурок показал на следствии, что мы там уже побывали и не убежали, а не как он сказал - только собирался, то статья за попытку незаконно пересечь государственную границу и попытка измены Родины ждала бы нас всех...А так всего ничего - от шести и до пятнадцати...Как говорится в тюряге - только первые десять лет страшно, а потом привыкнешь.

ГЛАВА ДВЕHАДЦАТАЯ

Отсидел я десять суток. И не помер. В карцере тепло, спина перестала болеть на третий день (почти), а мысли были об одном - шесть лет. За что?

шесть лет..

Отсидел, затем подняли наверх. Забрав матрац и остальное нехитрое барахло, сказал братве, сколько дали и не замечая сочувственных взглядов, пошел впереди дубака. В новую хату, в осужденку. И что меня там ждет, один бог знает, да и то не в мелких подробностях. Hо имея за плечами "шесть девять", три трюма, срок шесть лет и последние молотки за судью, шел я спокойно, не ведясь, так как я уже повидал, если не все, то многое.

– Стой, - рявкает дубак и передает меня другому, а тот ведет к корпусному.

Hедолгая процедура приемки и я в хате.

Огромная светлая хата. И шконок до едрени фени - аж четыре ряда. Три стола, две параши, ни чего себе, о-го-го!

– Привет, Професор!
– о, знакомое рыло, виделись в два один, по моему ушел на суд еще при Тите. Как звать, не помню. Отвечаю, кладя матрац на лавочку возле стола:

– Привет, привет, про Тита слышал?

– Слышал, а как ты?

– Я потом в шесть девять сидел...

Играющие за столом в нарды, явно блатяки, навострили уши. Я продолжил:

– Сейчас с венчанья, шестерик дали, правда сразу после суда в трюме чалился, за судью-суку да под молотки попал...

Один из игроков, в трусах, .в синем джинсовом пиджаке и такой же кепке, худой до не могу, не выдержал и отложив кости, повернулся ко мне:

– За что шестерик?

– Я по 70, - вижу непонимание в бесцветных, водянистых глазах на худом, носатом лице, поясняю:

– Антисоветская агитация и пропаганда. Листовки печатали - декларацию прав человека разъясняли, - ставлю точки над "и".

Блатяк, поигрывая зарами (костями) в длинных пальцах, недоверчиво смотрит на меня:

– За листовки шестерик? Темнишь, землячок...

– Обвиниловка на руках, приговор принесут днями.

– В шесть девять сидел, не в этой ли семейке?

Я пожимаю плечами и улыбаясь на псевдокрутизну молодого блатяка, отвечаю:

– Я с беспредельщиками бился, я и Кострома. Остальные молчали и гнулись.

Можешь туда подкричать, можешь здесь узнать.

Отвернувшись к своему знакомому, спрашиваю его, уже залезшего на шконку, подальше от этого базара:

– Что за хата?

Блатяк в трусах и кепке не отстает:

– Херами богата! Я с тобою базарю, а ты вертишься, как вошь на ногте...

Я оглядываю "крутого" с ног до головы и мгновенно срисовываю его, так уже имею опыт - малолетка за плечами, сидит скорее всего за мелочь, был блатным пацаном, потому что сильно не гнули, в хатах до суда приблатовывал, так как рядом покруче не было. Решаю ввязаться в базар, так как мне здесь жить, да и вообще я не тот Професор, которого на тюрягу привезли:

– Послушай, земляк, ты че на себя тянешь? А? Я тебе должен? Или я у тебя украл? Имеешь что, скажи прямо - отвечу. Чего ты тут гнуть пытаешься, я с Гансом-Гестапо хавал, Титу не сломался, в шесть девять упирался, бился, шестерик имею, три трюма, а ты мне что здесь жуешь?!
– выкатываю глаза.

Блатяк в кепке тоже пучит глаза и кидает зары на стол:

– Каждый черт будет голос поднимать, да че, оборэели черти...

Я перебиваю его еще громче:

– Слышь, братва, есть в хате авторитеты или малолетки в кепках блатуют?!