Чтение онлайн

– "Ройял Иберниен" - лучший отель в городе, я в том смысле, что он лучший для нищих.

– Это верно, - подтвердили они.

– И вы только из-за меня избегали самого доходного места, боялись встретиться со мной?

– Да.

– Ночь только началась, - сказал я.
– Около полуночи ожидается самолет с богачами из Шаннона.

Я встал.

– Если вы разрешите... Я охотно провожу вас туда, если вы не против.

– Список святых давно заполнен, - сказала женщина.
– Но мы уж как-нибудь постараемся и вас туда втиснуть.

И я пошел обратно вместе с этой женщиной и ее малюткой, пошел под дождем обратно к отелю "Ройял Иберниен", и по пути мы говорили о толпе, которая прибывает с аэродрома, озабоченная тем, чтобы не остаться без стопочки и без номера в этот поздний час - лучший час для сбора подаяния, этот час никак нельзя пропускать, даже в самый холодный дождь.

Я нес младенца часть пути, чтобы женщина могла отдохнуть, а когда мы завидели отель, я вернул ей его и спросил:

– А что, неужели за все время это в первый раз?

– Что нас раскусил турист?
– сказал ребенок.
– Это точно, впервые. У тебя глаза, что у выдры.

– Я писатель.

– Господи!
– воскликнул он.
– Как я сразу не смекнул! Уж не задумал ли ты...

– Нет, нет, - заверил я.
– Ни слова не напишу об этом, ни слова о тебе ближайшие пятнадцать лет, по меньшей мере.

– Значит, молчок?

– Молчок.

До подъезда отеля осталось метров сто.

– Все дальше и я молчок - сказал младенец, лежа на руках у своей старой сестры и жестикулируя маленькими кулачками, свеженький как огурчик, омытый в джине, глазастый, вихрастый, обернутый в грязное тряпье.
– Такое правило у нас с Молли никаких разговоров на работе. Держи пять.

Я взял его пальцы, словно щупальца актинии.

– Господь тебя благослови,- сказал он.

– Да сохранит вас бог, - отозвался я.

– Ничего, - сказал ребенок, - еще годик, и у нас наберется на билеты до Нью- Йорка.

– Уж это точно, - подтвердила она.

– И не надо больше клянчить милостыню, и не надо быть замызганным младенцем, голосить под дождем по ночам, а стану работать как человек, и никого стыдиться не надо - понял, усек, уразумел?

– Уразумел.
– Я пожал его руку.

– Ну, ступай.

Я быстро подошел к отелю, где уже тормозили такси с аэродрома.

И я услышал, как женщина прошлепала мимо меня, увидел, как она поднимает руки и протягивает вперед святого младенца.

– Если у вас есть хоть капля жалости!
– кричала она.
– Проявите сострадание!

И было слышно, как звенят монеты в миске, слышно, как хнычет промокший ребенок, слышно, как подходят еще и еще машины как женщина кричит "сострадание", и "спасибо" и "милосердие" и "бог вас благословит" и "слава тебе, господи", и я вытирал собственные слезы, и мне казалось, что я сам ростом не больше полуметра, но я все же одолел высокие ступени, и добрел до своего номера, и забрался на кровать. Холодные капли всю ночь хлестали дребезжащее стекло и, когда я проснулся на рассвете, улица была пуста, только дождь упорно топтал мостовую.

Love Contest (переводчик А. Башилова)

1952

– Он высокий, - сказала семнадцатилетняя Мэг.

– Темноволосый, - добавила Мари, на год старше сестры.

– Красивый.

– И сегодня вечером он придёт к нам в гости.

– К обеим?
– воскликнул отец.

Он всегда восклицал. За двадцать лет супружества и восемнадцать лет отцовства он почти разучился разговаривать иначе.

– К обеим?
– повторил он.

– Да, - подтвердила Мэг.

– Да, - повторила Мари, улыбаясь бифштексу на тарелке.

– Не хочется есть, - сказала Мэг.

– Не хочется, - отозвалась Мари.

– За это мясо, - воскликнул отец, - платили больше доллара за фунт! И сейчас вы ХОТИТЕ его есть.

Дочери умолкли и стали жевать, но явно проявляли признаки беспокойства.

– Не ёрзайте!
– воскликнул отец.

Девушки посмотрели на дверь.

– Не вертитесь! Попадёте вилкой в глаз.

– Такой высокий, - сказала Мэг.

– Такой темноволосый.

– И красивый, - завершил отец, обращаясь к матери, которая вошла с кухни.
– Скажи, пожалуйста, в какое время года женщины чаще сходят с ума? Весной?

– Как правило, лечебницы переполнены в июне, - ответила та.

– Сегодня с четырёх часов дня наши дочери как-то странно себя ведут, - сказал отец.- Юношу, который придёт сегодня вечером, они собираются поделить на двоих, словно торт. А можно сравнить это с бойней, где ещё минута, и бычка стукнут по башке, а потом разрежут пополам. Интересно, мальчик знает, что его ждёт?

– Мальчики друг друга предупреждают, насколько я помню, - сказала мать.

– Мне легче не стало, - продолжал отец, - я знаю, что мужчина в 17 лет - идиот, в 18 - болван, к 20 развивается до придурка, в 25 он простофиля, в 30 - ни то ни сё, и только к славному 40-летнему возрасту становится обычным дураком. И сердце моё обливается кровью при мысли о "бычке", которого эти девицы принесут вечером в жертву, как древние инки.

– Ты прямо из себя выходишь, - сказала мать.

– Они не воспринимают. Сейчас для них всё пустой звук. Кроме отдельных слов. Хочешь убедиться?
– Отец наклонился к дочерям, безучастно уставившимся в свои тарелки и произнёс:

– Любовь.

Девушки очнулись.

– Настоящий роман.

Встрепенулись.

Июнь, - произнёс отец, - свадьба.

Лёгкая конвульсия передёрнула его дочерей.

– А теперь передайте мне подливку.

– Добрый вечер, - сказал отец, открывая парадную дверь.

– Здравствуйте, - ответил парень, высокий, темноволосый и красивый, - меня зовут Боб Джонс.

"Редкое имя, ничего не скажешь", - подумал отец и сказал:

– Пожалуйста, проходите. Мои дочери наверху, меряют все свои платья. Хотят произвести на вас впечатление.

– Спасибо, - ответил Боб Джонс, который возвышался над отцом, как башня.

– Вас довольно много, Боб, - сказал отец.
– Чем вы занимались, когда вам был месяц от роду? Толкали вагоны?

– Не совсем, - улыбнулся Боб. Здороваясь с отцом, он так тряс его руку, что тому пришлось сплясать что-то вроде танца шотландских горцев.

С обречённым видом отец провёл "бычка" в любовно разукрашенную "бойню".

– Садитесь, - пригласил он, - нет, не на этот стул: он современный, больше одного человека не выдерживает. Лучше вот на этот. С которой из девушек вы встречаетесь?