Чтение онлайн

Кто только не писал о том, каких трудов стоило советскому человеку попасть за границу? У неё тоже всё шло по негласной написанной спецами госбезопасности процедуре: получение рекомендаций кафедры, факультета, парткома института, райкома партии. Затем согласование рекомендаций в обкоме партии. В институтских структурах сидели свои люди и, подмигивая, задавали вопросы с давно известными ответами типа: «Расскажите, какова политическая обстановка в Гондурасе?» или «С какими трудовыми успехами вы встречаете международный день солидарности трудящихся 1 мая?» За стенами института подобных вопросов не задавали, а заставляли подолгу ждать под дверями чиновных кабинетов для получения заветной закорючки в бумажке, разрешающей деловую командировку. Месяца два ушло на эти хлопоты, но потом, когда последняя разрешительная подпись была поставлена, выяснилось, что для получения визы необходимо получить справку о состоянии здоровья. В то время медицинского страхования не было, и государство должно было быть уверено, что ему не придется платить за лечение своего гражданина валютой, если он вместо того, чтобы делать дело, вздумает поваляться за рубежом на больничной койке или примется глотать дорогие заморские таблетки.

Для получения медицинской справки необходимо было собрать подписи всех известных узких и широких медицинских специалистов, начиная от глазного врача и заканчивая венерологом. Понятно, что врачи в свою очередь требовали сдачи большого количества анализов. На медицинскую справку ушло ещё полтора месяца непрерывной беготни по городу, так как специализированные диспансеры были разбросаны по всем его районам. И вот, когда на обходном листе, где стояло несколько десятков подписей и отметок, появился бледный штамп с едва заметным словом «Здорова», Екатерина облегченно вздохнула, и не только от факта наличия самого здоровья, но и оттого, что наконец-то появилась реальная надежда: «Выпустят!». Могли бы, конечно, и не выпустить, учитывая сложную политическую обстановку не только в Гондурасе, но и в самой Польше, где только что была задавлена неизвестно откуда взявшаяся оппозиция линии правящей коммунистической партии под названием «Солидарность». Перед собеседованиями в различных органах все претенденты на выезд долго учили фразу: «Солидарность – это оппортунистическая организация, инспирированная западными спецслужбами в среде мелкобуржуазных слоев поляков-националистов для подрыва социалистического пути развития братской Польши». Оказалось, что мучилась Катя напрасно, про «Солидарность» её не спросили, зато поляки-аспиранты, прожигавшие жизнь в студенческом общежитии, пока младшие и старшие сотрудники института писали им диссертации, разъяснили, что «Солидарность» – рабочее движение, которое организовал монтер Валенса из-за нехватки продовольствия в стране. Валенсу посадили, но продовольствия как не хватало, так и не хватает.

– Здесь в Союзе сейчас рай по сравнению с Польшей. Это плохое время для поездки в Польшу, – подвели они итог и посоветовали:

– Возьми с собой что-нибудь на продажу, кофе, например, или бытовую технику, продашь и купишь что-нибудь из наших шмоток.

Думать о том, что за желанной границей хуже, чем дома, не хотелось. Мысль о том, что колбаса – одно из чудес загранки – в Польше отсутствует, отравляла ожидания, а необходимость что-то продавать отбивала желание ехать. Однако во время поездки в Киев за визой для натурального обмена были приобретены два килограмма кофе в зернах и фен отечественного производства. Надо сказать, что этих дефицитных товаров в их провинциальном городе тоже было не купить.

Польские хлопоты существенно отвлекали от бракоразводных переживаний и должны были сократить на месяц время пребывания под одной крышей с мужем, а также прозвучать заключительным аккордом перед расставанием с ним. Суд по решению судьбы их семьи должен был состояться сразу после приезда Кати из Польши. Однако Богу было угодно подвергнуть испытанию её намерение развестись, и буквально, за месяц перед отъездом сроки польской практики были отодвинуты на неделю, и день «освобождения» пришелся на период ее отлучки. Она кинулась в суд, но перенести сроки рассмотрения дела не смогла, как и отменить поездку в Польшу.

– Вы что, Екатерина Андреевна, какой может быть отказ, как мы подготовим другого человека к поездке за границу? – ответили в первом отделе института, куда направил её декан утрясать вопросы.

Утешив себя надеждой перенести сроки развода после возвращения из Польши, она поехала. Понимание того, что всё позади, и она едет за границу, пришло только в Бресте, когда советские вагоны с широким размахом осей переставляли на европейскую узкоколейку. Отец-железнодорожник уверял её, что разница в ширине железной дороги произошла по причине российского разгильдяйства, когда инженер, которому было поручено измерить ширину европейской железной колеи, измерил её не по центру рельс, а по их наружному краю. Вот и получилось, что уже более полувека поезда, следующие из Союза в Европу, переставляли с одних колесных пар на другие. После того как вагон, охнув, сел на новые колеса, все прильнули к окнам, за которыми потянулись пестрые, как лоскутное одеяло, поля вожделенной загранки.

– Вот она – страна народной демократии, – забурчал её спутник, заведующий соседней кафедры тощий и никчемный мужичишка Перлухин, – у них колхозов нет, все частники. У каждого своя земля, а на ней полоска ржи, полоска пшеницы, да грядка капусты с картошкой, а они ещё на отсутствие продовольствия жалуются. Какое тут продовольствие на этих разноцветных лоскутках?

Перлухин был человеком грамотным, но желчным. Он никогда не щадил чужого самолюбия и боялся только свою жену, которую когда-то взял, как говорили в их кругах, прямо из аудитории. Она, юная дипломантка, то ли прельстившись его хорошей, по тем временам, доцентской зарплатой, то ли от желания выйти из института с кольцом на руке, увела его от жены и больного ребенка, а затем подмяла под себя, как подминают спящие маленькую, не подходящую большой кровати простынь. Весь институт знал, что её Ленька – так называла мужа его бывшая ученица – взял её своей эрудицией, но по мужской части он был не силен, и их общий сын получился скорее по ошибке, чем вполне закономерным способом.

Жену эрудита Екатерина Андреевна не любила, а вместе с ней и её никчемного мужа. Работая в чисто мужском коллективе, с мужчинами она ладила и чаще всего устанавливала с ними полушутливые отношения на грани с флиртом, что позволяло как-то оправдывать свое пребывание в их мужском снобистском мире. Перлухин не вписывался в рамки таких отношений, и радости от его компании Катя не испытывала. Зато рядом были студенты, которые всегда действовали на неё положительно. Часто, заходя в аудиторию в дурном расположении духа по болезни либо по семейным обстоятельствам, уже по истечении пятнадцати минут она замечала, как настроение начинало меняться в лучшую сторону.

– Не смейте портить мне мое плохое настроение! – говорила Екатерина Андреевна студентам, после чего тут же забывала о том, что буквально пять минут назад весь свет был ей не мил.

Студентов-практикантов с окраины Украины, которых надо было везти в Польшу, было восемь человек: шесть девчонок и два парня. Сам факт поездки за границу их не особенно волновал. Знания о Польше были на уровне: «моя тетя там была и чуть от голода не умерла», «готовить полячки совсем не умеют», «мой папа говорил, что служил в Польше, и полячки все такие страшные». В то время худоба была ещё не в чести, а умение готовить входило в основной перечень достоинств потенциальных украинских невест. Правда, сексуальная революция уже стучалась в железный занавес, отделявший Союз от остального распутного (по мнению советской пропаганды) мира, и студенты оказались главными её поклонниками. Одна из них, волоокая стройная блондинка целовалась на вокзале со своим парнем до самого отхода поезда. Потом ещё часа два вздыхала и сокрушалась по поводу того, зачем она поехала в эту задрипанную Польшу? Но к моменту, когда поезд подходил к Польской границе, она уже сидела на руках у одного из однокашников с весьма подходящим для страны пребывания именем: Феликс и смеялась вместе со всеми.

Студенты откровенно раздражали Перлухина, и он злился и на них и на свою коллегу, болтающую с ними на равных. Он величал практикантов не иначе, как «паразиты советской власти», вызывая смешки за спиной. Похоже, что он, не способный к плотским радостям, чувствовал себя в молодежной компании, как чувствует себя трезвенник в компании подвыпивших людей: «И что, спрашивается, веселятся?»

– Польша – наш ближайший сосед. Более сотни лет входила в состав Российской империи, – пыталась Екатерина Андреевна ликвидировать пробелы в образовании студентов. – После революции страна стала самостоятельной, а после второй мировой войны вошла в социалистический лагерь. Несмотря на это поляки – истые католики, и лозунги типа «Бога нет» оставьте дома. Поляки – самые любезные кавалеры на земле и ещё целуют дамам ручки, поэтому призываю вас мыть руки и желательно хорошим мылом, чтобы они считали наших девушек настоящими паненками. И вам, парни, придется к ручкам прикладываться.

Девчонкам перспектива целования рук была явно по душе, а парни ворчали себе под нос: «Сейчас! Стану я целовать руки, как же…»

– И ещё, не стоит садиться на колени друг к другу в присутственных местах, но и изображать из себя забитых провинциалов тоже, ни к чему. Слушайте внимательно, чтобы понять, что говорят. Славянские языки похожи. Если не понимаете, переходите на английский, – проповедовала Катя.

При упоминании об английском языке студенты закатывали глаза, всем своим видом показывая, что переходить им некуда, и кроме фразы «What is your name?», – они ничего из себя выдавить не смогут. Надо сказать, что с английским и у неё тоже были, мягко говоря, проблемы, так как в школе она учила немецкий, из которого знала только одну фразу: «Ich studierte deutsche Sprache in der Schule, sondern f"ur der Praxis wollen, er war verloren», что в переводе означало: «Я учила язык в школе, но за неимением практики он был утрачен». А вот польский язык она понимала, если говоривший произносил слова не спеша. Правда, один из попутчиков – поляк, когда она ему об этом сказала, засмеялся и признался, что он считает, что говорит с ними на русском, который он тоже учил в школе.

За разговорами не заметили, как добрались до Вроцлава, где их принимал местный политехнический университет. Первый встречающий поляк – симпатяга Кшиштоф, доцент университета – подтвердил галантность польских панов и всем дамам по очереди перецеловал ручки. Девчонки стеснительно подавали руки лодочкой, а она, прошедшая курс польской галантности ещё в аспирантские времена, уверенно протянула руку для поцелуя. Разместили их в студгородке, куда, по словам Кшиштофа, должны были съехаться студенты из десяти стран соцлагеря.