Здравствуй, нежность
Шрифт:
Ей просто нравилось ощущать разное настроение, исходящее от картин, по-новому чувствовать мир, в котором она жила.
Но моя мать любила не только развешивать новые картины, но также снимать и менять их местами. Полотна не раз перевешивались, поочередно оживляя и украшая своим сиянием то одну стену, то другую. Эти перемещения придавали дому новый облик. Бывало, что мать меняла и мебель. Единственными «вечными» вещами в доме оставались пианино «Плейель» и большой угловой диван, которые кочевали с нами из квартиры в квартиру на протяжении почти двадцати лет. Нам нравилось менять пространство вокруг себя: оно всегда должно было источать радость и легкость. По славной традиции дом всегда был украшен множеством цветов. Каждый день нам приносили огромные букеты. Они стояли повсюду: в гостиной, на пианино, на журнальном столике. Наше жилище сразу же наполнялось яркими красками, а в воздухе витали приятные ароматы.
Моя мать не выносила закрытого пространства безжизненных серых домов. Окна и двери ее квартиры всегда были широко распахнуты, так что свежий воздух и свет заполняли собой все пространство.
Иногда случалось и так, что с блошиного рынка моя мать возвращалась с пустыми руками. Не потому, что не подыскала себе ничего подходящего, а потому, что отдала все свои деньги какой-нибудь нищенке. Сколько раз, когда мы выходили вместе из дома и сталкивались с несчастными на тротуаре, она отдавала им три четверти, если не все деньги из своей сумки. И ее абсолютно не заботило, какая сумма там лежала — тысяча франков или две. Именно поэтому, несмотря на то что сама мать считала себя далекой от религии и Бога и придерживалась атеистических взглядов, для меня она всегда будет святой. Даже если принять во внимание перепады ее настроения, капризы и истерики (случавшиеся в большинстве своем исключительно по медицинским причинам), я действительно считаю ее современной святой. Она всегда отвечала за свои взгляды, за свой выбор; расплачивалась за свою свободу, но при этом всегда уважала тех, кто был рядом с ней, любила окружающих и всегда следила за тем, чтобы ненароком не сделать кому-нибудь больно. И я полностью согласен со словами Франсуа Мориака: «Она была достойна Божьей милости больше, чем некоторые верующие».
Глава 19
Самые жуткие финансовые неприятности посыпались на мою мать в начале 1990-х годов, а если быть точнее — сразу же после смерти Пегги. В середине 1960-х ей уже случалось проиграть крупную сумму в лондонском казино «Клермон». Она рассказывала мне, что, подобно дорогим ресторанам, где ваш бокал никогда не бывает пуст, крупье в казино всякий раз приносил ей на подносе все новые жетоны. Когда она наконец закончила играть и попросила счет, крупье принес ей маленький листок бумаги, на котором значилась некоторая сумма в фунтах стерлингов. Пересчитав деньги на франки, мать с ужасом обнаружила, что проиграла поистине астрономические деньги. Воображение сразу же принялось рисовать ей картины безрадостного будущего: вот она срочно вылетает в Париж, вот она переезжает, продает машину, отдает меня на попечение бабушки…
Однако, проявив невероятное хладнокровие и собрав всю волю в кулак, она все же решила попробовать отыграться. После четырех часов ожесточенной борьбы ей удалось выйти в плюс и покинуть казино с высоко поднятой головой. Тем не менее это воспоминание навсегда запечатлелось в ее памяти, и неудивительно, что два года спустя она выступила за запрещение игр на десятилетний период, как это предусматривалось законом. Должно быть, этот эпизод научил ее ценить деньги. С того самого дня она решила доверить все свои сбережения Мэрилен Детшерри, которая усердно следила за тем, чтобы мать больше не допускала глупостей и не тратила лишнего.
Ее образ жизни — игры, праздники, скоростные автомобили, друзья — стал притчей во языцех и был увековечен на первых полосах многих газет как скандальный, порочный и разгульный. Но ведь она много тратила лишь потому, что много зарабатывала. Пожалуй, она затруднилась бы точно ответить, за что ее упрекают больше: за то, что она слишком много зарабатывает, или за то, что слишком много тратит.
«У меня складывается такое впечатление, что, если бы я стала скупать сети закусочных, чтобы обеспечить себе старость, люди и то стали бы меньше возмущаться».
Моей матери не было и восемнадцати, когда она заключила контракт с издательством «Жюльяр» — совершеннолетними тогда становились в двадцать, — поэтому подпись за нее поставила моя бабушка, Мари Куаре. Матери пришлось ждать еще год, прежде чем она смогла распоряжаться банковскими счетами и чековой книжкой, выписанной на ее имя. Думаю, что первый гонорар был выдан ей наличными или переведен на счета родителей. Роман «Здравствуй, грусть» принес моей матери огромный доход, но по-настоящему оценить масштаб своих гонораров она смогла только два года спустя, в возрасте двадцати лет, когда вместе с братом переселилась на улицу Гренель.
Моя мать всегда утверждала, что ее родители жили весьма зажиточно (бабушка не работала, зато дедушка был инженером и занимал руководящую должность на заводе) и денег особо не считали. Возможно, именно потому, что в детстве она ни в чем не нуждалась, доход от книги «Здравствуй, грусть» не изменил ее отношения к деньгам. Вот если бы ее детство было суровым, голодным и полным лишений (чего не случалось даже в военное время), тогда чрезмерная бережливость была бы оправданна. Но она воспринимала эту кипу денег как нечто волшебное, как манну небесную, и не вполне могла оценить ее объемы.
«Эти деньги были немного сумасшедшими сами по себе», — говорила она. Следуя советам своего отца, она не откладывала их, напротив, с очаровательной бессознательностью она старалась тратить свои гонорары, радуя своих друзей. «Я могла легко содержать целую толпу людей […] У меня была чековая книжка, и я рассчитывалась с ее помощью: нет ничего более удобного».
Рене Жюльяр питал к моей матери глубочайшую привязанность. Он сразу понял, как беззаботно мать относится к деньгам, поэтому решил обезопасить ее от необдуманных трат. Матери было достаточно просто позвонить своему издателю, и он тотчас же высылал ей чек на нужную сумму, так что ей ни в чем не приходилось нуждаться. Все было так просто, так легко…
Этого отношения к деньгам мать не изменила до своего последнего дня. По ее мнению, деньги должны были обеспечивать тот свободный стиль жизни, который она выбрала, а не служить залогом личной безопасности. О том, чтобы копить их, и речи не шло. Мать не искала спокойной жизни. «Меня привлекает все то, что не внушает доверия», «[…] когда мне казалось, что что-то во мне застыло, стало неподвижным, я начинала паниковать». Деньги должны быть живыми, свободными и переходить из рук в руки, как воздух переходит из уст в уста. Моя мать не любила ни копить, ни экономить, напротив — она тратила и раздавала. И тем не менее она никогда по-настоящему не теряла голову, не была сторонницей показной роскоши — машины, лошади, картины были ее истинной страстью, а не способом выделиться из толпы.
Но при этом она была объектом оголтелой критики прессы. Ее образ жизни вызывал невероятное возмущение. Сколько было разговоров о «банде Саган» (так называли ее друзей), о ночных клубах, о ее «Ягуарах» — последние два из которых на самом деле были куплены матерью уже подержанными.
Она очень переживала из-за того, что пресса уделяла столь пристальное внимание ее образу жизни, но так мало рассказывала о ее творчестве: «Каждая публикация больше походила на налоговую декларацию. Я каждый раз надеялась, что со мной будут говорить о литературе, но нет! На повестке дня стоял лишь вопрос о моем счете в банке».
Вопреки расхожему мнению, нельзя сказать, что она презирала деньги, — она их просто не любила, вернее, не любила их как объект внимания. Ей, безусловно, нравились те преимущества, которые обеспечивали денежные знаки: свободу, возможность ездить на собственной машине, а не ждать автобуса под дождем, сесть на самолет и отдохнуть пару дней за границей. Но ей совершенно не нравилось то, как деньги влияют на людей и на их взаимоотношения. Моя мать была по природе своей щедра, и деньги были для нее лишь средством выражения этой щедрости. Она резонно полагала, что раз уж у нее есть деньги, то она скорее потратит их на благо других, чем станет копить на черный день, ради какой-то гипотетической нужды. Можно ли было порицать ее за это? Разве можно жертвовать жизнью друга ради собственного будущего, которое еще неизвестно как сложится? Сиюминутная жизнь всегда важнее химерических расчетов на будущее.