Чтение онлайн

Сокрытию судимости помогло еще и то обстоятельство, что Узбек предусмотрительно «потерял» паспорт и сменил местожительство. Об этом он, конечно, ни с кем не делился, так как знал, что в камеру могут закинуть «наседку» [103] , которая может виртуозно выведать кое-что интересное у болтливого или наивного сокамерника, желающего похвастаться перед провокатором своими «подвигами».

Вычислить такого артиста Узбеку не составляло труда.

Однажды к нему в камеру закинули одного очень приблатненного черта. Он был весь на пантомимах [104] , так и сыпал жаргонными словечками, лез почти внаглую в душу к Узбеку, все расспрашивал его, рассказывая про свои похождения, угощал чифиром (чифир, принятый в большом количестве, словно алкоголь, делает человека болтливым и несдержанным), желая что-либо выведать о его делах, но Узбек вовремя смекнул и замкнулся, однако «наседка» все не успокаивалась, тогда он не вытерпел и в бешенстве заорал:

— Пошел ты на… !

На следующий день «наседку» убрали.

Через некоторое время Узбек уже держал камеру в руках и вновь пришедших, иногда запуганных и робко взирающих на окружающих их обитателей, подвергал прописке — то есть заставлял пройти через все испытания: обливал водой, бил скрученными полотенцами, заставлял прыгать и т. д.

Однажды в камеру запустили худощавого, чернявого парня. Он держался уверенно и с достоинством.

— Откуда, земляк? — спросил его первым делом Узбек, который взял за правило на правах главшпана камеры расспрашивать новеньких.

— Какая разница, — хмуро ответил чернявый.

— Грубишь, землячок, — заметил ему нравоучительно Узбек, но больше расспрашивать не стал, почуяв в нем конкурента.

Он подозвал своих пацанов и велел им позаниматься строптивым парнем.

— Я ни в какие игры не играю! — заявил с достоинством новенький. — Здесь не детский сад.

Пацаны растерялись и молча отошли от него.

Тогда Узбек подошел к нему и, не говоря ни слова, изо всей силы хлестко ударил его в подбородок правым аперкотом снизу вверх.

Парень упал, но тут же вскочил и кинулся на Узбека. Узбек успел вторично нанести ему удар, но парень держался на ногах, и ему даже удалось разбить Узбеку лицо.

На новенького тут же налетела целая орава — человек пять или шесть, и начала его нещадно избивать. Били как попало и куда попало. Через некоторое время лицо парня напоминало кровавое месиво, но зэки, словно опьяненные видом крови, продолжали остервенело мутузить лежащего.

Вдруг двери с лязгом резко отворились, и в камеру вбежали контролеры. Избивавшие тут же разбежались по своим шконкам, словно мыши по норам.

Тогда контролеры начали наугад выдергивать из камеры подозреваемых и сажать их в отстойник [105] . Не минула эта участь и Узбека.

Через несколько часов его вывели из камеры и привели в кабинет.

— Герман Владимирович? — удивился Узбек.

— Да, садись. Ну что, загуливаешь? — улыбнулся Понтияков. — Мне тут вот Виктор Павлович, замначальника по режиму, заявил, что ты в хате за главного канаешь. Готовит тебе постановление на десять суток карцера. Он бы тебе пятнадцать выписал, да нельзя по закону, пока ты не осужден.

— Вот как, но ведь я невиновен, я не избивал его.

— Не надо ля-ля, — скептично посмотрел на него Понтияков. — Но я не за этим пришел. Это дело администрации изолятора. Я думаю, Виктор Павлович тебя простит, я с ним переговорю потом, а сейчас мне надо с тобой побеседовать по твоему делу.

— Так, я вас оставлю одних. Вы ведь зайдете ко мне потом? — спросил зам. начальника тюрьмы.

— Да, да, обязательно. В любом случае. — Объясни мне теперь, — обратился к Узбеку Понтияков. — Тебе Людоед случайно не рассказывал про своих знакомых или родственников? Может быть, ты знаешь, где живет его жена или какая-нибудь сожительница? А с карцером я утрясу, да и сроку тебе поменьше постараюсь сделать. На, держи, — и он протянул ему две пачки сигарет и пачку краснодарского чая.

— В принципе Людоед никому ничего не рассказывал. Жил он один, но где его родители живут, вы, конечно, должны знать.

— Это все понятно, но ты пораскинь мозгами, может, что-нибудь вспомнишь, а?

Узбек распечатал новую пачку «Астры». Жадно в несколько затяжек выкурил полсигареты, затем прикрыл глаза, напрягая память.

— Был такой момент, — проговорил он медленно через несколько минут, — это было года два тому назад, когда я только что познакомился с Котенкиным. Он пригласил меня к себе домой, угостил отменным коньяком, а затем куда-то вышел. От скуки я начал рассматривать оригинальную посуду и интересные книги в его «Хельге». Но я люблю читать зарубежную литературу, поэтому в первую очередь обратил внимание на свежие номера «Иностранки». Из одного из них, когда я перелистывал его, выпала небольшая фотография миловидной женщины. Я быстро поднял ее и на обратной стороне прочитал: "Любимому Игорьку от Люси. Город С. "

Я запомнил название этого города, потому что там живет мой дедушка, дядя моей матери.

— Город С, говоришь?

— Да. Я тут же вложил журнал на место и вернулся за стол.

— Ну ладно. Родина тебя не забудет, — иронично проговорил Понтияков. — А насчет карцера я решу. — И он энергичным шагом вышел из кабинета.

Осень в городе С. выдалась на редкость славной: можно было побродить по лесным рощам, которые были разбросаны по окраинам города, но Людоед твердо решил держать себя под домашним арестом…

Днем, чтобы убить время, он запоем читал всякие детективы и порнографические романы, отъедался и отсыпался, а поздно вечером, когда приходила с работы Люся, он, поужинав с нею и выпив пару стаканов чая с коньяком и медом, так называемый пунш, с жадностью и звериной страстью набрасывался на Люсю и почти до самого утра занимался с ней любовью.

Буфетчица удивлялась затворническому образу жизни своего любовника, но ни о чем не расспрашивала, боясь вызвать его гнев. Она оставила ему запасной ключ от своей квартиры, и он говорил ей, что якобы ходит днем по делам, а иногда, когда она его упрашивала, особенно в выходные дни, сходить с нею в кино или на какой-нибудь концерт, он сказывался больным или говорил, что ему просто неохота.

Так продолжалось несколько недель.

Котенкин не знал, что предпринять. Ему не было известно, повязали его кентов или нет, и где они вообще находятся — то ли в тюрьме, то ли в бегах. Кроме того, размышлял про себя Людоед: кентам своим он вроде бы про сожительницу в городе С. ничего не рассказывал.

В общем, он играл с жизнью в темную. В городе у него были друзья, но как найти их, не навлекая на себя подозрений, — ведь ему необходимо было затаиться, и чем дольше, тем лучше.

Чувствовал себя Котенкин очень неуютно, тем более что у него не было оружия, а отдавать свою жизнь ни за понюшку табака ему вовсе не хотелось. Котенкин старался, как мог, Изменить свою внешность: отращивал подлиннее бороду, изменял прическу, но как быть с лицом — с глазами, носом, с подбородком, который его особенно сильно выдавал, вот только если густая длинная борода его скроет немного. Лишь бы Люся не впрудила [106] , вроде не должна, но догадывается, коза.

Можно было бы сделать пластическую операцию, но где найти такого врача, а если и найдешь, он все равно тебя вдудонит [107] ментам.

Потихоньку он начал делать вылазки в город, надо было создать новую банду, не будет же он вечно сидеть под Люсиной юбкой. Она и так начала давить на него косяка [108] , хотя он периодически подкидывал ей деньжат на одежду, а недавно дал ей целых полторы тысячи на импортную стенку. На день рождения он подарил ей старинные бриллиантовые серьги, которые забрал у своей жертвы, богатой спекулянтки из Новороссийска. В розыске они, конечно (он это знал однозначно), давно уже не числились из-за срока давности.