Чтение онлайн

Неясно, насколько точно соответствует содержание копии оригиналу судового журнала, т. к. он утерян, но есть основания предполагать, что при копировании в текст вносились отдельные дополнения и изменения. На такую мысль наводит заключительная фраза в записках сэра Уиллоуби. В первом издании Гаклюйта она выглядит так: «Затем мы послали трех человек на юго-восток в трехдневный в трехдневный (выделено мной. — Л.Т.) поход, которые таким же порядком вернулись, не найдя ни следов людей, ни какого-то ни было жилища»{440}. Фраза «three dayes» повторена дважды, как будто последняя страница была изъята, и несколько заключительных строк приписаны на новом листе. В результате небрежной подделки получился повтор, который в последующих изданиях Гаклюйта был устранен редакторами. Вполне вероятно, что заключительная часть подлинного текста была изменена, с тем чтобы тайна смерти англичан не стала достоянием гласности.

Другим свидетельством искажения текста может служить имя Габриэля Уиллоуби. Габриэль Уиллоуби был упомянут в списке команды «Благой Надежды», и, как предполагают исследователи, являлся родственником адмирала. Однако в генеалогических таблицах семьи Уиллоуби такое лицо отсутствует. Возможно, вымышленное имя было внесено в списки позднее с целью ввести в заблуждение тех, в чьи руки попадет копия судового журнала. В связи с этим большие сомнения возникают в подлинности второго документа, найденного вместе с судовым журналом, — завещания Габриэля Уиллоуби.

В начале XVII в. завещание находилось в собственности Самюэля Парчеса, английского писателя и коллекционера старинных географических манускриптов{441}. В настоящее время завещание считается утерянным{442}. О содержании документа ничего не известно, помимо того, что сэр Хью Уиллоуби подписал его в качестве свидетеля, и оно датировано январем 1554 г. Исходя из этого, Гаклюйт сделал вывод, что путешественники погибли после января{443}. Однако подозрения в подделке завещания ставят под вопрос такую датировку.

Не только время гибели экспедиции, но и место происшествия вызывает ряд вопросов. На основании записок Энтони Дженкинсона, посетившего Московию в 1557 г., считается бесспорным факт, что корабли Уиллоуби зазимовали в устье реки Варзины. Однако измерения, проведенные в 1840 г. лейтенантом Афанасьевым, опровергли это сообщение: размеры Варзинской губы зничительно уступают тем, которые указаны в судовом журнале адмирала. Это заставило И. Х. Гамеля предположить, что англичане бросили якоря в соседней — более обширной Нокуевской губе, в которую впадает река Дроздовка. К сожалению, описание губы также не совпадает с промерами англичан. Нокуевская губа «углубляется внутрь страны почти на шесть с половиною верст (7 км. — Л.Т.); шириною она, при входе, три версты (3,2 км. — Л.Т.), в середине полторы (1,6 км. — Л.Т.), и идет почти острием к югу»{444}. Высоким и каменистым можно назвать только небольшой остров (при отливах — полуостров) на северной стороне губы.

Нокуевская губа лежит рядом с мысом Святой Нос, в шести днях пути от Нордкапа и в четырех — от устья реки Северная Двина, где находился монастырь Св. Николая{445}. Мурманский берег населяли лопари. «От конечности Святого носа, в губе, в трех верстах есть становище рыбных промышленников, и называется Лопарское становище. Тут стоят рыболовные лодьи в довольном количестве и находятся небольшие избушки, где сии промышленники живут»{446}, писал в конце XVIII в. фон Пошман.

Название другого становища — Круглое, которое находилось в Нокуевской губе, сохранили старинные лоции, составленные на основе многовекового опыта мореходов{447}. Становища Лопское, Круглое и Нокуевское упомянуты в писцовых книгах Василия Агалина 1573–1574 гг. и Алая Михалкова 1608–1611 гг{448}.

Во время археологических раскопок в устье реки Дроздовки, проводившихся в 1993–1994 гг. Петербургской экспедицией ИИМК РАН под руководством В. Я. Шумкина, было обнаружено более шестидесяти стоянок, поселений, лабиринтов, надмогильных сооружений, относящихся к Средневековью. Подавляющее большинство памятников принадлежало коренному саамскому населению{449}. Таким образом, берег Нокуевской губы был населен, но разведчики сэра Хью Уиллоуби посчитали землю необитаемой.

Теплые воды Гольфстрима, омывающие Кольский полуостров с северной стороны, препятствуют образованию льда в береговой зоне. Благодаря этому лов рыбы идет с весны до глубокой зимы. Если в середине XVI в. климат был еще теплее, и в районе мыса Святой Нос водились корабельные черви — обитатели южных морей, то это полностью исключает возможность того, чтобы в сентябре ледяные образования мешали англичанам подойти к берегу.

Куда же, в таком случае, прибыли путешественники?

Описание береговой линии, приведенное адмиралом, соответствует рельефу Обской губы. Ее берега безлесые, с западной стороны отрубистые, с восточной более плоские или бугристые, необитаемы. Здесь встречаются песчаные береговые отмели и банки, о которых сообщает судовой журнал сэра Хью Уиллоуби: «…28-го (августа. — Л.Т.), плывя по мелководью до глубины в 3 сажени. Однако, убедясь, что здесь очень мелко и увидев сухие песчаные отмели, мы снова поплыли вдоль берега к северо-востоку, пока не дошли до выдающегося мыса».

Адмирал отправил три партии разведчиков: первую — в юго-юго-западном направлении, вторую — в западном, третью — в юго-восточном. Из этого можно сделать вывод, что корабли нашли защиту у берега, простиравшегося в западном направлении. На западном берегу Обской губы у Дровяного мыса находится небольшая мелководная бухта Преображения, а близ мыса Ямасол тянется удобная бухта Находка. Скорее всего, англичане выбрали более удобную бухту Находка.

Разведчики обследовали сушу в пределах видимости кораблей, т. к. пункт 25 инструкции указывал: «Наши люди не должны заходить на берег так далеко, чтобы не оставалась возможность тотчас же возвратиться на свои пинассы и корабли». Удаленная северо-восточная часть мыса осталась без внимания. Адмирал не мог предположить, что здесь могут быть люди. Однако это так. В 1965–1967 гг. экспедиция МГУ под руководством Л. П. Лашука проводила полевые исследования в районе бухты Находка. На северо-восточной оконечности мыса Ямасол, на сопке Харде-седе археологи обнаружили заброшенное «священное» место.

Сама сопка невысока — от подошвы до вершины немногим более 3 м, «культурный слой, начинающийся от глубины 1,5 м, выражен отчетливо: в его основе залегает серо-песчаный горизонт, на одном участке с горелыми прослойками, выше, более чем на 0,5 м, — торфяная подушка»{450}. Здесь были найдены кости промысловых животных, изделия из кости, дерева, плоские «личины» богов, обломки керамической посуды и другие предметы.

Изучение напластований позволило ученым сделать вывод о непрерывности использования капища племенами сиртя, а затем ненцами с I тысячелетия н. э. и до начала 30-х гг. XX столетия. Таким образом, можно утверждать, что в середине XVI в. охотники использовали для ритуальных обрядов «священное» место на сопке Харде-седе. Григорий Новицкий, побывавший в 1712–1715 гг. в районе средней и нижней Оби, оставил описание подобных капищ: «На холмах… превысочайших и всякому ведению приятных, кумиры свои поставляют, иногда далече от своих жилищ… Се же в знамение чести угодныя и изрядная изобретают местца, кумирни пространные создают, в них же покладают кумиры и тамо приносимые перед ними снедают свои жертвы»{451}. Обряд жертвоприношения остяков и вогулов описан в русской историко-этнографической литературе достаточно подробно за последние три века. Сравнивая детали, ученые пришли к выводу «о необычайной устойчивости обряда, либо об общем протографе»{452}.

Такой обряд совершался «в сентябре или октябре»{453}, он представлял собой воинственные пляски с мечами. Церемония начиналась вечером, около 8 часов и продолжалась до 2 часов ночи. В ней принимали участие мужчины и женщины. Входя в чум, они рассаживались: мужчины по правой стороне, женщины — по левой. Их разделял занавес. «Наконец, как все собрались, шаман загремел саблями и копьями железными, заблаговременно приготовленными и лежавшими над кумиром на местах, каждому из предстоящих, кроме женщин, кои были закрыты занавесом, дал или саблю, или копье, а сам, взяв по сабле в ту и другую руку, стал спиной к кумиру. По получении сабель обнаженных и копий остяки стали вдоль юрты рядами, и на нарах также все выстроились, провернулись все вдруг по три раза, держа перед собою сабли и копья. Шаман ударил своими саблями одна о другую, и тогда, по команде его, разными голосами вдруг загайкали, качаясь из стороны в сторону. Гайкали то редко, то вдруг очень часто, то опять редко, не отставая один от другого, и при каждом повторении гай переваливались то направо, то налево, осаживая копья и сабли несколько книзу и подымая вверх. Крик сей и движение или перевалка остяков продолжались около часа. Остяки чем более кричали и качались, тем более, казалось, приходили в некоторый род изступления, и, наконец, так, что я без ужаса не мог глядеть на лица их, кои весьма много сначала меня занимали… Нагайкавшись довольно, все замолкли и перестали качаться, вернувшись по-прежнему, отдали сабли и копья Шаману, который собравши их, положил туда же, где прежде они лежали. После этого из-за занавеса выходят женщины, и начинается пантомима и пляски совместно с мужчинами… После сего Шаман снова раздал сабли и копья. Остяки, получа их, как и прежде, вернулись, довольно также гайкали, опять вернулись, в заключение, стукнув концами сабель и копий в пол по три раза, отдали их обратно и разошлись по своим юртам»{454}. После этого приносили жертву: убивали оленей и съедали их мясо.

Похожее описание обряда самоедов дал в своих записках Ричард Джонсон, побывавший в 1556 г. вместе с экспедицией Стивена Борроу в районе архипелага Новая Земля{455}. Если наше предположение верно, то суда сэра Хью Уиллоуби оказались в районе мыса Ямасол в конце сентября — начале октября, накануне совершения обряда жертвоприношения. На капище находились только шаман и члены его семьи. Они и обнаружили у берега два огромных судна, одно из которых накренилось из-за течи в трюме.