Чтение онлайн

— Потому я вас и притащил сюда. Вы жаловались, что нет молоди, что питомники пустуют. У нас тогда в питомниках ни одного саженца не было. Мы брали побеги на берегах канав, да и на опушке старых ельников молодняка бывает немало. Выбирали самые лучшие и крепкие… Я боялся, что вы не поверите, будто дикие побеги можно пересаживать, потому и привел вас сюда. Свой глаз — алмаз.

Реммельгас тщетно подыскивал слова, чтобы выразить восхищение перед ельником Победы, о существовании которого за пределами Сурру никто, кроме него, наверно, не знал.

— Спасибо за науку! В этом же году применим ее, особенно в Сурру, где надо посадить побольше ели. У вашего ельника будут достойные соседи. Но у ельника Победы большое преимущество во времени, когда-нибудь он будет царить над всем Сурру, будет виден отовсюду, гул его будет самым могучим…

Молча кончили они свою работу. В Сурру они вернулись пораньше, чтобы Реммельгас успел домой засветло. Когда Михкель куда-то вышел, лесничий попросил Анне рассказать, как они сеяли молодой ельник, в котором позавчера его застала гроза. Анне нахмурилась, но после того как Реммельгас сказал ей о ельнике Победы, она уступила.

— Ну, раз вы уже и про это знаете… Да тут, по правде говоря, и добавить нечего, потому что история эта совсем простая. Не забывайте, что отец был сорок лет сурруским лесником. А лесник, по его мнению, не только лесной сторож… Ну, фашисты были большими мастерами по части истребления, а на выращивание молодого леса они плевали. Отец ходил, требовал, добрался даже до какого-то уездного коричневорубашечника. Тот едва его выслушал и завопил: «Уберите этого рехнувшегося старика!» Отец прямо заболел, все бродил по вырубкам… Он сказал, что мы не имеем права предоставлять судьбу прироста воле случая и ветра, что надо самим вмешаться… Мы собрали шишки, высушили их и налущили семян. А потом отец отыскал старую болотную лопату. Утром принялись за дело. Он срезал кочки, я сажала семена в землю. Срезать кочки было нелегко, особенно в его возрасте. Посеяли мы немало… и в ту весну… и в следующую. Вот и вся история. Ничего особенного!

Ничего особенного? Лесничий притворился, что пристально смотрит в окно: где, мол, так долго пропадает этот лесник.

— Мне все это хорошо понятно, — сказал он через некоторое время. — Но я не пойму одного: за что старый Нугис, как мне кажется, ненавидит меня? Меня, который целью своей жизни поставил борьбу за здоровый и крепкий лес?

— В Сурру вы начинаете с порубки.

— Это в общих интересах…

— Поживите-ка сами в лесниках лет сорок. Пособирайте-ка в старости шишки на деревьях. Пускай у вас поболит душа за каждое дерево, за каждого зверя так, что вы глаз не сомкнете, тогда и поймете все…

— Я… и теперь уже понимаю… — сказал Реммельгас, не отрывая глаз от разгоревшегося лица девушки. — Но я верю, что старый Нугис довольно скоро убедится и в моей правоте… А кроме того я верю, что тогда у нас будет такой союз, которого не взорвать динамитом.

— Может быть, — тихо ответила Анне.

— А вы? Вы примкнете к нам?

— Может быть, — повторила Анне.

На плане территория колхоза «Будущее» напоминала гигантский сапог, упирающийся в болото Люмату. В центре ее дома стояли кучно, а тут, ближе к Мяннисалу, среди лесов и топей, жилья от жилья не видать было. Люди тут не старались селиться поближе к дороге, извилистой и избитой, а искали в первую очередь места посуше, а стало быть и повыше, и зачастую совсем в стороне.

Реммельгас не знал, в каком доме живет председатель колхоза. Сам Ханс Тамм, объясняя дорогу, сказал, что если дом объездчика это носок сапога, то его собственная изба будет вроде каблука, вернее вроде подковы на каблуке, — но все это мало помогало в розысках.

Тут лесничий заметил на меже какого-то человека с лопатой на плече. Тот, видно, куда-то торопился — знай отмахивал свободной рукой и даже шапка съехала на затылок. Невысокий ростом, он при ходьбе выставлял одно плечо вперед, а голову втягивал в плечи, словно боялся получить удар по затылку.

Он ответил на приветствие Реммельгаса, не замедляя шага.

— Я хотел бы разыскать дом товарища Тамма. — Реммельгас ускорил шаги, чтоб не отстать от человека с лопатой.

Человек ткнул лопатой в сторону видневшейся впереди рощи.

— Видите лесок? Вот оттуда вы увидите его крышу.

Он поглядел на незнакомца уголком глаза, нашел его, по-видимому, достойным доверия и добавил:

— Ханс Тамм теперь председатель колхоза, навряд ли вы его застанете.

— Сегодня воскресенье, может, повезет все-таки…

— А воде что воскресенье, что будни — все едино, так что нашему брату, колхознику, не до гулянья. Я вот опоздал. Не мог раньше, колхозная конюшня у меня на руках. Ежели потороплюсь, то, может, успею копнуть раза два.

Только теперь Реммельгас заметил, что у конюха одна нога не сгибается в колене. Тем не менее приходилось спешить, чтобы поспеть за ним. Но что могли означать его слова? Уж не приступил ли Тамм самостоятельно к осушительным работам? От него можно ожидать всего, что идет на пользу колхозу.

— Раненько вы принялись за осушку…

— Какая там осушка? — пробормотал конюх, расстегивая серый шерстяной пиджак.

— А лопата на что?

— Лопата имеется… да и вода тоже, но только теперь нам не до осушки. Расхлебываем кашу, которую кулак заварил!

— Ах, вот оно что?

— Оно самое. Виктора Суурести, этого серого барона, этого ловкача, испокон веков знают в Туликсааре, но никогда еще не видели, чтоб он сеял рожь на полях у опушки. Совсем запустил землю за эти последние десять лет, только хвощ на ней выращивал да всякие сорняки. Уж даже и кусты у него поразрослись — ольха да береза. А прошлой осенью вспахал он, видим, эту землю и сладенько этак посмеивается, старая лиса: дескать, вступлю скоро в колхоз, так что стараюсь, мол, чтоб ему досталась от меня хорошая да ухоженная земля. Все так сделаем — тогда и колхоз, мол, будет у нас богатый. Вспахал он эту землю, проборонил разок и посеял рожь. Лучший сорт нарочно посеял у болота, дьявол этакий! Когда председатель колхоза пошел к нему и сказал, что, мол, это за шутки, он глаза вылупил: «Какие такие шутки? Я выполняю посевной план, который мне дали, целину вспахиваю». По всему было видать, что на награду и денежную премию рассчитывал…

— Ну и что же, дали ему премию? — спросил Реммельгас у замолкшего вдруг конюха.

— Премии ему не дали, но повозиться с ним пришлось порядочно. Все в колхоз рвался и не хотел отступиться — чуть ли не в драку лез. Прямо хоть от колхоза отказывайся, потому как и слепому было ясно, что с Виктором Суурести под одной крышей не уживешься. Изворачивался он так и этак, да только ничего у него не вышло: решили на собрании и близко не подпускать к нашему колхозу серого барона. Он-то уж и грозил, и шипел, и ругал, и проклинал, пока мы не приняли новое решение: пора с этими шутками покончить и выслать Виктора Суурести из волости. Сделали мы так — и сразу воздух стал чище.

Они дошли до ивовых и ольховых зарослей, которые тянулись от леса чуть ли не до самой дороги. Издали казалось, что тут кончаются поля колхоза «Будущее», но на самом деле их продолжение лишь было скрыто кустами. Некогда тут была канава, но она почти заросла и на ее берегах разрослась теперь молодая поросль. За канавой вновь тянулись поля, еще более отлогие, чем те, по которым они шли.

— Вон где она, красная крыша Ханса Тамма. — Колхозник указал рукой на дом, видневшийся на опушке леса. — Тут уж не ошибешься — ни у кого больше такой нет.