Чтение онлайн

Питкасте вскоре забыл о своей обиде и завел шутливый разговор с Анне. Потом он вдруг заметил шагах в десяти зайчишку, который сидел на задних лапах и, подняв одно ухо, прислушивался к людским голосам. Решив спугнуть серого, он отчаянно засвистел и заулюлюкал. После этого он стал подражать крику разъяренной рыси, и с таким успехом, что две косули, щипавшие весеннюю траву, взмахнув белыми хвостиками, пустились наутек, высоко вскидывая ноги. Нугис хмурился. Он не понимал людей, которые становятся в лесу такими шумными. Ему случалось часами сидеть у оленьего пастбища, ни разу не пошевельнувшись, будто он был каменный. Иногда начинал идти снег и окутывал его всего, с усами, мягким белым покровом, отчего он становился похожим на усатую снежную бабу. Или вот бывало веселье, когда удавалось так осторожно подобраться к лисьей норе, что осторожная кума выводила при нем своих ребятишек порезвиться на солнышке. Разве смог бы он поднять ружье при виде такой умильной картины? Никогда! Другое дело — на честной охоте, когда огненно-рыжий зверь стрелой несется впереди задыхающихся собак.

Застучали топоры, упали деревья на будущих просеках, зашелестела, блестя в траве, серая лента рулетки. Наметив просеки, они приступили к оценке леса. Нугис и Анне ходили от дерева к дереву, обхватывая их длинными деревянными ножками циркуля, выкликали породу и толщину дерева, а Питкасте заносил данные в счетный лист. Там, где не рос подлесок и где песчаная почва была покрыта мягким мхом, работалось легко. Но они не могли миновать густых зарослей, где лохматые елочки тесно переплетались друг с другом, где отовсюду торчали острые сухие сучья, где густые ветви царапали руки, хлестали по лицам и рвали одежду. Что-то колючее, сухое и шершавое все время сыпалось за воротники и соскальзывало вниз, щекоча и царапая спину.

Они отправились в чащу и на другой день, и на третий. Питкасте, хоть ему было и легче, чем леснику с дочерью, так как он только записывал, начинал уже полениваться: то устроит внеочередной перекур, то растянется на мху под елью, и никак его оттуда не поднимешь, а поднимешь — так будет зевать и потягиваться чуть ли не с полчаса. Наконец, еще задолго до сумерек, он захлопнул свою папку и заявил:

— На сегодня хватит!

Нугис даже оторопел и сделал на ели такой затес, что показалась нежная светло-зеленая кожица.

— Ель, сорок! — выкрикнул он и спросил: — Почему хватит?

— Да вспомнил, что… мне дома надо побывать…

Анне обхватила циркулем дерево и крикнула, громче чем обычно:

— Ель, тридцать шесть. Записали?

Питкасте снова раскрыл счетный лист и записал обе ели. Тут он увидел, что Нугис уже перешел к следующему дереву, и рассердился.

— Вы что, не слышали? На сегодня хватит!

Нугис обменялся с дочкой быстрым взглядом.

— Как так хватит? — спросил он с притворным недоумением. — Ты же сам нам сказал, когда заявился: «Пока не придет лесничий, не уйду».

— У меня завтра приемный день.

— Но вы же сами повесили записку, что приема не будет, — рассмеялась Анне.

Пока Питкасте ломал голову, что бы ему такое придумать поправдоподобнее, Нугис уже успел перейти к следующему дереву.

— Береза, тридцать два!

Они словно зажали Питкасте в тиски и не дали ему удрать ни в этот, ни в следующие дни.

— Нечего тебе поглядывать на Мяннисалу, — мягко уговаривал его Нугис. — Тебе-то что, а подумай, каково мне: свой родной лес под топор пускаю! Ты просто ленишься, таскаться неохота, вот и все, а у меня сердце кровью обливается. Раз я креплюсь, крепись и ты, — в лесу иначе пропадешь. Загораешься-то ты скоро, да остываешь еще скорей.

Питкасте хоть и не переставал ворчать, но больше не пытался удрать из Сурру и постепенно свыкся с лесной тишью. Бродил со Стрелой и Молнией — Кирр его и близко не подпускала — и поддразнивал Анне, если ей случалось бросить взгляд на дорогу из Туликсааре.

— Ждешь? — спрашивал он с насмешливой улыбкой.

— Кого? — сердито отвечала Анне и краснела.

— Да все того же Реммельгаса, нашего лесного принца! — смеялся Питкасте.

Да, он подсмеивался над девушкой, но — удивительное дело, — часто и подолгу бывая с ней наедине, ни разу не пытался ее облапить. Небывалый случай!

Однажды вечером, когда они втроем — впереди, как всегда, Нугис, за ним Анне, а за ней через полкилометра Питкасте, — усталые до изнеможения, со взлохмаченными волосами, исцарапанными руками, подошли к сторожке, то увидели над ее трубой синий дымок. Ничего удивительного в том, что кто-то проник в жилье не было, хотя они и заперли дверь на замок. Единственный ключ от него всегда прятали в трещину балки на тот случай, если отец или дочь придет домой в отсутствие другого, и это потайное место было известно всем их знакомым. Но оставалось непонятным, кто мог прийти так поздно? Чтоб решить эту загадку, только и оставалось, что прибавить шагу.

Они со дня на день ожидали Реммельгаса, но тот, как им казалось, никогда бы не стал заниматься стряпней. Но, ввалившись в дом, все трое увидели именно его, облаченного в передник Анне и колдующего у плиты над кипящим чугуном.

— Здравствуйте! — воскликнул он и приветственно взмахнул поварешкой. — Не ждал вас так скоро, а то бы раньше картошку засыпал.

Выяснилось, что он пришел не так давно. Идти за ними в лес было уже поздно, и потому он счел за лучшее приготовить усталым работягам горячий ужин.

— К сожалению, меню не очень богатое, — сообщил Реммельгас. — Всего из двух блюд: из картошки в мундире с мучным соусом и чая, горячего, как огонь.

Анне забрала у гостя передник и поварешку, назначение которой оставалось для него, по всей видимости, неясным, и через несколько минут миска с дымящейся картошкой была поставлена на стол. Питкасте, поев, тотчас оживился и принялся необычайно обстоятельно докладывать, сколько трудностей и опасностей было ими пережито за эти дни на Каарнамяэ. Его фантазия могла вызвать зависть у любого. Оказалось, что у них тут было так много приключений, что Нугис, все время хмуро молчавший, даже уши развесил. Весельчак он, этот Питкасте!

Старик вернулся из леса в хорошем настроении — к сегодняшнему дню дело здорово продвинулось. Но при виде Реммельгаса он опять расстроился. Поневоле вспомнился тот далекий уже день, когда новый лесничий впервые пришел в Сурру. И снова проснулась в сердце та же боль за свой лес — с этим ничего нельзя было поделать.

— Очень интересно, — сказал Реммельгас, когда Питкасте кончил, — а что вы за это время успели сделать?

— Товарищ лесничий, о чем вы думали? — Питкасте покачал головой. — Я целый час рассказывал…

— Рассказ был захватывающий, но насколько продвинулось дело, я так и не понял.

Анне в нескольких словах подвела итоги почти недельной работы. Сделано было немало. Лесничий, удивившись, похвалил их.

Нугис покончил с картошкой и взял со стены трубку. Огорчение прошло, — похоже, что он стал наконец отходчивей и рассудительней, чем бывало. Только вот болтовня Питкасте его сердила: ну что он говорит все об одном и том же — о прокладке просек, об оценке да обмере леса, — будто это самое главное. Месяц тому назад, может, так и было, но теперь… И, вновь нахмурясь, Михкель прикусил ус.