Чтение онлайн

— Питкасте покажет вам место работы, — переменил Реммельгас тему разговора.

— А Хельми Киркма тут! — громко воскликнул Осмус и шутливо добавил: — Вот предательница — не пошла с нами!..

Когда Реммельгас сообщил, что Хельми руководитель работ по расчистке трассы, Осмус оторопел.

— Как — руководитель работ? А я?.. — Но он тут же опомнился и заговорил другим тоном: — Что же, товарищ Киркма молодец. А у вас, видно, слабость к женскому полу… Ну-ну, я просто шучу. Киркма — партийная, ей и руководить…

Но тут он увидел Питкасте и, забыв о Реммельгасе, побежал за ним. Схватив объездчика за рукав, он спросил приглушенным голосом:

— Ты что же вчера не пришел?

— Да так…

— Реммельгас удержал за хвост?

— Никто не удерживал… Просто не хотелось.

Осмус тихонько свистнул.

— Брось, я знаю, откуда ветер дует! Реммельгас тебя агитирует, хочет, чтоб ты стал ягненочком, трезвенником, домоседом, не так, что ли?

— Никто не агитирует… — Питкасте зашагал быстрее, Осмус отстал и уже не видел его лица. — Не хотелось, и все… Вон где ваш участок начинается: у той мохнатой елки.

Когда подошел остальной народ из лесопункта, Питкасте объяснил, что надо делать. Люди этой группы были хорошо знакомы с лесной работой, много объяснять не приходилось. Питкасте знал большинство из них — Осмус привел свои самые лучшие кадры. Едва Питкасте кончил, как Осмус скомандовал:

— Снимайте пиджаки и за дело! Лучшей паре премия — пол-литра водки.

Это было сказано шутливым тоном, но по тому, как рьяно люди принялись пилить, Питкасте догадался, какое наставление им дал перед этим Осмус: мол, покажите, ребята, как надо работать.

— Старайтесь, старайтесь, — ухмыльнулся Питкасте, — это пойдет на пользу делу.

Осмус пошел следом за ним и, когда они скрылись за кустами, он вытащил из кармана сплюснутую флягу.

— Ты еще не заслужил этого, но я не жадный. Хвати разок в честь толоки. — И он вытащил пробку. Питкасте уже больше недели не брал в рот ни капли, рука его сама потянулась за бутылкой. Самогон в ней был чистый, прозрачный и пах так заманчиво…

— Нет, прибереги для себя. — Глядя в сторону, Питкасте отдал бутылку Осмусу.

— Да не будь ты бабой!

— Потом… Вечером…

— Как же, жди! Останется от него что-нибудь…

— Не останется — и не надо… Обойдусь…

Осмус поболтал бутылку против света, и самогон так знакомо, так приятно забулькал… Питкасте почувствовал, что если пробудет здесь еще секунду, то он, как путник в пустыне, томимый жаждой, схватит эту бутылку и одним глотком опустошит ее. Он круто повернулся и, делая вид, что не слышит окликов Осмуса, пошел, почти побежал к зарослям, где работали люди.

Реммельгас шел вдоль трассы. За спиной осталась бригада Питкасте, оттуда доносились, затихая, смех, крики и пение. Те же звуки, нарастая, летели ему навстречу. В кустах мелькнула красноватая спина пышнохвостой лисицы — ей, видимо, помешали выслеживать у реки уток. В листве заливался и щелкал соловей. После каждой трели он замирал и прислушивался к шуму вокруг, такому новому и незнакомому.

И тут Реммельгасу встретилась Анне. Вся сияющая, она с жаром рассказала ему, как много пришло людей, как дружно они принялись за работу. И вот даже все тучи рассеялись, и день такой чудесный… Какие-то парни рядом с ними выдергивали из земли березу, и, когда она выдернулась, ребята все, как один, шлепнулись, вскинув ноги. Это было так смешно!..

Не только у танца, игры и песни есть свой ритм, есть он и в большой коллективной работе. Реммельгас ощущал это, проходя мимо людей, давая то там, то тут указания, показывая, как надо рубить или копать, посылая свежую подмогу туда, где не хватало рук. Особенно отчетливо он слышал ритм общего труда, когда закрывал глаза.

— Раз-два! Раз-два! Юхан, отдай топор!

— Нет, эту тощую мы прямо с корнями выдерем!

— Звени-звени, небо, гуди-гуди, поле…

«Сиух-сяух, сиух-сяух, сиух-сяух…»

Звонкие удары топора. Треск подожженных сучьев, гул разгорающегося пламени.

— Сальме, тащи сюда эту ель, вот дыму-то будет!

— Ребята, соседи уже кончают!

Шелест падающей березы, треск ломаемых кустов и гулкий удар о землю.

— Нет, далеко вашим парням до наших!

Реммельгас заторопился, чтобы поспеть к магистральным канавам, куда направили большую часть людей и куда после расчистки речной трассы должны были собраться все остальные бригады. Канавы были спланированы так, чтоб впадать в реку в одном и том же месте. По сути, слово «канава» было неудачным: тут рыли скорей небольшие каналы.

Участок Тамма был более ровным, и на нем росло меньше кустов и деревьев, чем на участке Нугиса, врезавшемся неподалеку от реки в заросли ольхи, березы и подгнившей осины. Все эти заросли были, правда, мелкими, кустарниковыми, и небольшую часть их Нугис вместе с рабочими лесничества успел уничтожить еще в предыдущие дни. Но копать здесь уже расчищенную землю было тяжело из-за обилия пеньков и бесчисленных корней.

Всюду по краям канав лежала сложенная грудами одежда. Стучали лопаты, звонко шмякался выброшенный грунт. Либо это была жидкая грязь, либо торф, либо синеватая глина, — в зависимости от того, насколько глубоко рыли. Между канавами и рекой оставляли до поры до времени перемычки шириной по пяти-шести метров. Перед самыми перемычками люди работали уже на большой глубине. Лишь когда они выпрямлялись и выбрасывали землю, показывались их плечи и головы со взмокшими волосами. Снизу просачивалась из-под перемычек вода, люди стояли по колени в грязи. Кто работал босиком, кто — в высоких резиновых сапогах, которые были собраны со всей волости. Дальше от реки копать было легче — там земля оставалась сухой.

Гости — так называли всех, кроме людей из колхоза «Будущее» и Туликсаареского лесничества — копали на поверхности, и копали до тех пор, пока в канаве не появлялась вода или пока под лопатой не начинал скрипеть гравий. После этого они переходили дальше, уступая участки местным, или, как их уже успели окрестить, «болотным» бригадам. Среди последних в свою очередь выделились «заслуженные канавщики», которые выравнивали стены рвов. При соревновании принималось в расчет и то, чтоб канавы были прямыми и ровными, а стены их — гладкими, последнее же требовало опытных рук.

На участках Нугиса и Тамма было тише, чем на расчистке речной трассы. Как видно, выбрасывание промокшей глины оставляло меньше сил и времени на шутки и смех. А когда люди выбирались наверх, чтоб расправить спину и пососать трубочку, то и тогда достоинство «канавщиков» не позволяло им вести себя по-мальчишески…

К лесничему подошел с озабоченным лицом техник мелиоративной станции. Он отозвал Реммельгаса в сторону и показал ему переломленный кол.

— Узнаете, что это такое?

— Веха.