Чтение онлайн

Кандида выходит за черту города и ищет дерево со скрюченными сучьями, где дрозд построил круглое гнездышко. Там уже видны двое крикливых птенцов — есть, наверное, просят.

Кандида бросает книжки и тетрадки на лужайке и остается там, прислонившись к дереву и поджидая того, кто поборол в ее юном теле страх перед призраками ночи.

Он приходит через две минуты. Его шестнадцать лет не ведают пота и кошмаров, которые не дают покоя взрослым с морщинистыми лицами.

Кандида, закрыв глаза, полулежит на зеленой лужайке, где крошечные мягкие травинки прогибаются под мизерным весом малюсеньких неведомых насекомых. Она открывает глаза лишь тогда, когда он, освободившись от своих ненужных одежд, причиняющих ему только неудобство, склоняется над нею и говорит:

— Хочу увидеть тебя обнаженной на берегу реки.

Кандида, зажмурившись, улыбается, а он затворяет ее лукавые детские губы терпким поцелуем.

Кандиде хочется, чтобы все исчезло вокруг дерева, на котором дрозд кормит своих птенчиков, и, спускаясь к берегу реки, она говорит:

— Подожди.

Через несколько минут она кричит:

— Иди сюда! — и он стремглав несется к воде, как будто в ней можно найти истоки калейдоскопической окраски слюдяных крылышек умирающих бабочек.

Кандида скользит по прозрачной воде своим почти совсем еще детским телом. А он, влекомый очарованием и нежностью, вытаскивает ее из воды и несет — откуда только силы взялись — на берег, где мельчайший песок приминают мокрые тела, словно это мягкое и надежное ложе. Кандида опускается на колени, по ее затвердевшим грудкам стекают капельки воды, в которых тысячью красками отражается солнце. А он, утопая в безмолвии карих глаз Кандиды, шевелит губами, чтобы произнести: «Я люблю тебя».

Эта фраза замирает между ними на целое тысячелетие очарования и волшебства, и тут Кандида ощущает, как во чреве у нее неожиданно пробуждается вулкан любви и вожделения.

Не сводя с него глаз, она тянется к его твердому пенису и слегка прикасается, как будто хочет впервые предощутить движение жизни. Потом со сладостным огнем желания во взгляде она приближается и впивается ему в губы, дабы почувствовать неповторимый вкус любви.

— Хочу, чтобы ты вошел в меня, — севшим голосом шепчет Кандида, словно страдая от холода, голода и жажды, и ложится на песок, застясь от солнца.

Она медленно раздвигает ноги и ждет, когда он склонится над ней с непосредственностью своих зеленых и нескладных шестнадцати лет.

Когда он проникает в потаенную глубину Кандиды, она чуть-чуть отворяет губы и стонет:

— Войди в меня еще глубже! Войди глубже в мою жизнь!

Он повинуется, словно, углубляясь в тело Кандиды, он способен постигнуть тайну Сатурновых колец.

Тут вселенная расцвечивается тысячами и тысячами взрывов, Кандида кричит и плачет от блаженства, а он тоже кричит и плачет, окутанный печальной, но пронзительной нежностью, и, наконец, и он и Кандида кричат и плачут, лицезрея Бога.

Вдали от песка, реки и дерева город стонет и воет, задыхаясь от дыма, оглушенный скрипом ржавеющего железа. Мужчины в пиджаках и галстуках скользят, словно сомнамбулы, по переходам переполненного метро, прижимаются к разжиженным телам женщин, которые просят у них денег, денег, денег, держат путь в никуда, навстречу страданиям, как будто в конце многотрудного странствования они окончательно смогут постичь тайны жизни и смерти.

Он любил мастурбировать, слушая «Also sprach Zarathustra» Рихарда Штрауса. Несколько минут он стимулировал пенис и, чувствуя близость оргазма, ставил иглу на начало, прибавлял звук, закрывал глаза и погружался в море наслаждения под звуки духовых инструментов.

В тот вечер, однако, мастурбировать ему не хотелось. Он только что прочел рассказ под названием «Мадонна», и от гнетущего одиночества ком у него подступил к горлу. Жизнь в то время представлялась горькой и бессмысленной. Ему было шестнадцать лет.

В то время ты и сам не знал, жив ты или умер. Ты же помнишь, как в пятнадцать лет помышлял о самоубийстве. Жил ты в Сете-Лагоас, в штате Минас-Жерайс, и целую ночь кружил возле озера Паулину, где наутро полиция обнаружит тело утопленника. Не твое — тебе ведь не хватило мужества покончить с собой. Но в то время ты хотел умереть.

Что ты чувствовал, обходя это мрачное озеро, в теплых стоячих водах которого отражалась луна? О чем тебе думалось? Ты уже ничего не помнишь, ты забыл обо всем, что толкало тебя к смерти. Знаешь только, что ты ее избежал, а теперь спрашиваешь себя, стоило ли это делать. Не лучше ли было умереть, как тому худенькому мальчику, чье тело извлекла полиция из воды. Его холодное молодое тело походило на твое, но это был не ты, потому что ты жив, а он мертв навсегда.

Мастурбация под звуки Штрауса в тот вечер только прибавила бы грусти. Поэтому он выключил звук и вышел из дому. Несколько часов он бесцельно бродил по улицам, разглядывая витрины. Ему нравилось смотреть на манекены в длинных платьях или в купальниках. Так хотелось приласкать их, но он знал, что они пластмассовые и в них нет никакой дырочки. Но однажды ему захотелось пластмассовую куклу по имени Гретхен. Потому что Гретхен удовлетворила бы все его желания. Потому что Гретхен заглушила бы у него в груди неизбывное одиночество.

В два часа ночи он очутился на проспекте дона Педру II. Постучал в первую дверь, где горел красный фонарь, но никто не отворил. Он снова постучал, и чей — то раздраженный голос попросил немного подождать. Было холодно, пальцы мерзли, и он сунул руки в карманы. Губы у него потрескались, а в глазах застыла неисцелимая тоска.

Женщина, как ты помнишь, была толстой и некрасивой. Тебе было четырнадцать лет, и она согласилась лечь с тобой за несколько крузейро. Это были все твои деньги, но ты их отдал. Ты встретился с нею возле железнодорожного полотна — и, обнявшись, вы скрылись в тростниковых зарослях. В руках она держала брезентовый мешок, где оказалось одеяло, подушка и полотенце. А тебя обуревали страх и тревога.

Почему все должно было произойти столь грязно и враждебно? Она сняла трусы, присела и шумно пописала. Потом легла, раздвинув ноги, и задрала платье. Ты снял брюки и попытался лечь на ее старое, дряблое тело. Она спросила, в первый ли это раз, и тебе было стыдно ответить «да». Все попытки оказались тщетными. Ничего у тебя не получилось, а она насмешливо спросила, не болен ли ты.

Да, ты был болен. И думал о смерти.

Женщина встает и гасит свет. Он ложится на нее, слушая издали начало «Also Sprach Zarathustra». Чувствует, как по головке его члена гуляют пухлые губы. До чего они влажные! Женщина шумно дышит, симулируя наслаждение. Он высвобождает руки и ласкает ей влагалище. Она стонет. Он пытается поцеловать ее, но она отворачивается. Он покорно вздыхает и снова входит в нее. Она кричит и бьется, как в истерике. Он сжимает ей ягодицы и, закрыв глаза, слышит последние аккорды Штрауса.