Чтение онлайн

Присутствие модифицированных генов коммерчески выведенной полевицы, газона, используемого на полях для гольфа, подтвердилось в природных травах Орегона, в километрах от источника. Уверения представителей рыбоводческой промышленности, что генетически измененный лосось не будет скрещиваться с диким североамериканским, потому что их выращивают в садках, опровергаются процветающей популяцией лосося в эстуариях в Чили – страны, в которой не было лосося, пока из Норвегии не завезли производителей.

Даже суперкомпьютеры не могут предсказать, как рукотворные гены, уже выпущенные на волю на Земле, будут реагировать на бесконечное количество возможных экологических ниш. Некоторых побьют в конкурентной борьбе закаленные миллиардами лет эволюции виды. Но разумно предположить, что другие схватятся за возможность адаптироваться и сами эволюционируют.

Ротамстедский ученый-исследователь Пол Поултон стоит под ноябрьской моросью по колено в остролисте, окруженный тем, что будет вокруг после прекращения культивации. Рожденный в нескольких километрах отсюда, долговязый Пол Поултон укоренился на этой земле, как посевы. Он начал здесь работать сразу после школы, а теперь его волосы поседели. Более 30 лет он следит за ходом экспериментов, начатых до его рождения. И ему нравится думать, что они будут продолжаться еще долго после того, как сам он обратится в костную муку и компост. Но он знает, что однажды единственным экспериментом Ротамстеда, имеющим значение, останется дикая зеленая роскошь под его грязными резиновыми сапогами.

И он единственный не требует управления. В 1882 году Лоусу и Гилберту пришло в голову огородить 0,2 гектара Броадбалка – поля озимой пшеницы, которое получало неорганические фосфаты, нитраты, калий, магний и соду, – и оставить урожай неубранным, чтобы увидеть, что получится. На следующий год появился новый урожай самосевной пшеницы. Еще через год произошло то же самое, но теперь за почву с ней боролись борщевик и чистец.

К 1886 году всего лишь три карликовых, с трудом узнаваемых пшеничных колоска дали урожай. Зато обнаружился серьезный набег полевицы, а также разнообразных желтых диких цветов, включая похожую на орхидеи луговую чину. На следующий год пшеница – крепкое зерно Среднего Востока, росшее здесь еще до прихода римлян, – полностью исчезло, побежденное вернувшимися аборигенами.

Примерно в то же время Лоус и Гилберт забросили Гизкрофт, участок примерно в километре отсюда, чуть меньше 1,5 гектаров. С 1840-х по 1870-е на нем сеяли бобы, но после 30 лет стало очевидным, что даже с химической подкормкой выращивание бобов без ротации приводило к неудаче. На несколько лет Гизкрофт засеяли красным клевером. А потом, как и Броадбалк, его огородили и предоставили самому себе.

По меньшей мере в течение двух столетий до начала экспериментов в Ротамстеде в Броадбалк вносили местный мел, а вот в низинный Гизкрофт, который было сложно возделывать, не выкопав ирригационных канав, нет. В десятилетия, последовавшие за прекращением обработки, почвы Гизкрофта показывали все повышающуюся кислотность. В Броадбалке, защищенном годами обильного известкования, уровень кислотности повысился совсем немного. Здесь появились такие сложные растения, как гвоздичные и крапива, а в течение следующего десятка лет тут обосновались сеянцы лещины, боярышника, ясеня и дуба.

В то же самое время Гизкрофт остался в основном прерией ежи сборной, красной и луговой овсяницы, полевицы и луговика дернистого. Пройдет тридцать лет, прежде чем деревья начнут затенять его открытые пространства. А Броадбалк густо зарос высокими деревьями. К 1915 году в нем появились еще 10 разновидностей деревьев, включая клен полевой и сосну, а также кусты черники и темно-зеленый ковер плюща обыкновенного.

В течение XX столетия два участка продолжили свои независимые метаморфозы от поля к лесу, по мере взросления различия между ними все увеличивались, отражая их разные сельскохозяйственные истории. Они стали известны как Заповедники Броадбалк и Гизкрофт – с некоторой натяжкой, учитывая общую площадь меньше 1,6 гектара, но, возможно, отражающей страну, в которой осталось менее 1 % исходных лесов.

В 1983 вокруг Броадбалка проросли ивы, но затем их сменил крыжовник и ягодный тис. «Здесь, в Гизкрофте, – говорит Пол Поултон, отцепляя дождевик от куста, усыпанного яркими ягодами, – нет ничего подобного. Внезапно 40 лет назад начал появляться остролист. Теперь им все заросло. Непонятно почему».

Рис. 10. Броадбалк: пшеничное поле и «дикая природа» (деревья в левом верхнем углу)

Некоторые кусты остролиста размером с дерево. В отличие от Броадбалка, где плющ обвивает стволы каждого боярышника и расстилается внизу, здесь земля не покрыта ничем, кроме ежевики. Трава и сорняки, которые первыми захватили распаханное поле Гизкрофт, полностью исчезли, вытесненные дубами, предпочитающими кислые почвы. За счет долгого выращивания азотофиксирующих овощей, а также азотных удобрений и десятилетий кислотных дождей Гизкрофт стал классическим примером истощенной почвы, окисленной и выщелоченной, со всего лишь несколькими доминирующими видами.

Но даже такой лес преимущественно из дуба, ежевики и остролиста – не пустое место. Здесь есть жизнь, и со временем она породит новую.

Отличие от Броадбалка, где всего один дуб, – в двух столетиях известкования мелом, который удерживает фосфаты. «Но со временем, – говорит Поултон, – их вымоет». Когда это произойдет, восстановление будет невозможно, потому что, как только истощится буфер из кальция, он не вернется, если только не придут люди с лопатами и не рассыплют его. «Однажды, – продолжает он почти шепотом, оглядывая работу всей жизни, – эти поля вернутся в состояние дикого кустарника. Вся трава исчезнет».

Без нас на это уйдет не более столетия. Промытый от известки, заповедник Броадбалк превратится в Гизкрофт. Подобно древесным Адаму и Еве, их семена будет носить ветром, пока эти два остатка леса не объединятся и не распространятся, забирая бывшие поля Ротамстеда в их необрабатываемое прошлое.

В середине XX века высота колоса коммерческой пшеницы сократилась почти вдвое, в то время как количество зерен в нем увеличилось. Это были специально выведенные сорта, разработанные во время так называемой зеленой революции для уничтожения голода в мире. Их феноменальная урожайность накормила миллионы, которые в противном случае не ели бы, и таким образом привела к росту населения в таких странах, как Индия и Мексика. Созданные за счет искусственного перекрестного опыления и случайной смеси аминокислот – методы, предшествовавшие генной инженерии, – их успех и выживание зависели от специально подобранного коктейля из удобрений, гербицидов и пестицидов для защиты этих выведенных в лабораторных условиях форм жизни от опасностей, подстерегавших в реальном мире.

В мире без людей ни один из таких сортов не протянет в дикой природе даже четырех лет, которые продержалась пшеница в Заповеднике Броадбалк после того, как Лоус и Гилберт отдали ее на милость природы. Некоторые – стерильные гибриды или дающие настолько плохое потомство, что фермеры вынуждены покупать новые семена каждый год, – находка для семенных компаний. Поля, на которых они вымрут, – а это на сегодняшний день большая часть полей под зерновыми в мире – окажутся изрядно закисленными нитратами и серой и останутся сильно выщелоченными и кислыми, пока не сформируется новая почва. На это потребуются десятилетия укоренения и роста устойчивых к кислым почвам деревьев, а затем еще сотни лет, чтобы облетевшие листья и разлагающаяся упавшая древесина превратились в гумус микробами, способными выжить на слабеньком наследстве промышленного сельского хозяйства.

Под этими почвами, периодически извлекаемые амбициозными корневыми системами, будут ждать трехсотлетние отложения различных тяжелых металлов и длиннющий список УОЗ, веществ, воистину новых под солнцем и почвой. Некоторые искусственные соединения, подобные ПАУ, чересчур тяжелые, чтобы быть сдутыми в сторону Арктики, могут закончить свой путь молекулярно связанными в порах почвы, слишком крохотных для входа в них перерабатывающих микробов, и остаться там навсегда.

В 1996 году лондонская журналистка Лаура Спинней, пишущая для New Scientist Magazine, представила свой город через 250 лет после того, как его забросили, вернувшимся в состояние болота, которым когда-то являлся. Освобожденная Темза бродила среди затопленных фундаментов упавших зданий, башня Кэнэри-Уорф упала под неподъемной тяжестью стекающего плюща. На следующий год роман Рональда Райта «Научная мелодрама» прыгнул еще на 250 лет вперед, представив ту же реку в обрамлении пальм, несущую прозрачные воды мимо острова Канве-Айленд к изнемогающему от жары мангровому эстуарию, где она впадает в теплое Северное море.