Чтение онлайн

Или, если вера Фреда Ньюхауса из Valero Energy в системы безопасности окажется обоснованной – или если последним делом уходящего нефтяника окажется снижение давления в колоннах и тушение огней, – исчезновение крупнейшей в мире техасской нефтяной инфраструктуры будет проходить медленнее. За первые несколько лет сойдет краска, препятствующая процессу коррозии. За следующие двадцать лет все резервуары минуют пределы отпущенных им жизненных сроков. Влага от земли, дождь, соль и техасский ветер будут ослаблять их крепления, пока те не протекут. Любые составляющие сырой нефти к тому моменту уже затвердеют; стихии расколют их, а жучки со временем съедят.

То жидкое топливо, которое еще не испарилось, впитается в землю. Добравшись до уровня грунтовых вод, оно будет плавать на поверхности, потому что нефть легче воды. Там его обнаружат микробы, которые, поняв, что это всего лишь остатки растений, со временем научатся его поедать. Вернутся броненосцы, чтобы копаться в очищенной почве среди гниющих остатков захороненных труб.

Оставленные без присмотра бочки для нефтепродуктов, насосы, трубы, башни, клапаны и болты будут разрушаться в слабых точках – соединениях. «Фланцы, заклепки, – говорит Фред Ньюхаус. – На нефтеперерабатывающем заводе их тьма тьмущая». Пока они не поломаются, обрушивая металлические стены, голуби, и без того большие любители гнездиться на верхушках башен нефтеперерабатывающих заводов, усилят повреждения углеродистой стали своим пометом, а в опустевших помещениях под ними поселятся гремучие змеи. Когда бобры построят плотины на реках, впадающих в Галвестонский залив, некоторые области окажутся затопленными. В Хьюстоне слишком тепло для циклов таяния и замерзания, но глинистые почвы дельты реки там то вспучиваются, то оседают в зависимости от наличия или отсутствия дождей. Без ремонта фундаментов здания в деловом центре города покосятся менее чем за столетие.

За это время Подходной канал занесет илом, и Баффало-Байю вновь станет собой. В течение следующего тысячелетия он и другие старые русла Бразос будут периодически наполняться, разливаться, подмывать торговые центры, центры по продаже автомобилей, въездные рампы – и, здание за зданием, выровняют хьюстонский горизонт.

Что касается самой Бразос: на сегодня в 30 километрах с лишним по течению ниже Техас-Сити, сразу за Галвестонским островом и ядовитыми облаками, поднимающимися над Chocolate Bayou, река Бразос-де-Диос («Оружие Господа») петляет по нескольким болотистым заповедникам, откладывает ил, которого хватило бы на остров, и впадает в Мексиканский залив. Тысячелетия оно делила дельту, а иногда и устье, с реками Колорадо и Сан-Бернард. Их русла так часто переплетались, что ответ на вопрос, чье есть чье, может быть в лучшем случае только временным.

Большая часть окружающих земель, не более 90 сантиметров выше уровня моря, густо заросла тростником и старыми пойменными рощами живых дубов, ясеней, вязов и местного орешника-пекана, не вырубленными когда-то под плантации сахарного тростника, чтобы скот мог укрыться в тени. «Старые» здесь означает всего лишь одно-два столетия, потому что глинистые почвы не дают корням глубоко проникать в них, так что взрослые деревья стоят, пока их не повалит очередной ураган. Увешанные диким виноградом и бородатым мхом, эти леса редко посещаются людьми, которых отпугивают ядовитый сумах и болотные гадюки, а также золотые пауки-кругопряды величиной в человеческую ладонь, развешивающие между стволами деревьев липкие паутины размером с небольшие батуты. Здесь вьется достаточно комаров, чтобы опровергнуть даже намек на угрозу их существованию в том случае, если появившиеся микробы наконец-то уменьшат горные гряды использованных автомобильных покрышек.

В результате эти неухоженные леса являются завидной средой обитания для кукушек, дятлов и таких болотных птиц, как ибисы, канадские журавли и розовые колпицы. Американские и болотные кролики привлекают сипух и белоголовых орланов, а каждую весну тысячи возвращающихся воробьиных, включая красно-черных и алых пиранг в роскошных свадебных оперениях, падают от усталости на эти деревья после долгого перелета над заливом.

Глубокие слои глины под их насестами накопились в те времена, когда разливалась Бразос – до того, как дюжина дамб и ответвлений и пара каналов увела ее воды к Галвестону и Техас-Сити. Но она вновь будет разливаться. Без ухода дамбы быстро засорятся. За столетие без людей Бразос выйдет за пределы каждой из них.

А может быть, и не придется ждать так долго. Не только Мексиканский залив, чьи воды еще теплее океанских, поднимался все выше, но и земли вдоль всего техасского побережья за последнее столетие опускались, чтобы их принять. Когда нефть, газ или грунтовые воды выкачиваются из-под поверхности, земля опускается на освободившееся место. Оседание пород понизило Галвестон местами на 3 метра. Элитные участки в Бэйтауне, к северу от Техас-Сити, опустились так низко, что были затоплены ураганом Алисия в 1983 году и стали теперь болотным заповедником. Мало какие отрезки побережья залива выше метра над уровнем моря, а части Хьюстона даже несколько ниже его.

Опустите землю, поднимите моря, добавьте более мощные ураганы, чем средненький, третьей категории, ураган Алисия, и даже до того, как падут дамбы, Бразос займется тем же, что и 80 тысяч лет назад: подобно своей восточной сестре, Миссисипи, она зальет всю дельту целиком, начиная от прерий. Затопит огромный город, построенный нефтью, до самого побережья.

Поглотит Сан-Бернард и перехлестнет Колорадо, веерообразную водную гладь на сотни километров побережья. Пятиметровая морская дамба Галвестон-Айленд не спасет. Нефтехранилища вдоль Подходного канала окажутся под водой; факельные башни, установки каталитического крекинга и ректификационные колонны, как и здания хьюстонского бизнес-центра, будут торчать из солоноватой воды разлива, а их основания – разлагаться в ожидании ухода вод.

В очередной раз переложив вещи по местам, Бразос выберет новый путь к морю – более короткий, потому что море будет ближе. Образуется расположенная выше новая пойма, и со временем появятся новые широколиственные леса (при условии, что китайское сальное дерево, чьи защищенные от воды семена делают их вечными колонизаторами, разделят с ними прибрежное пространство). Техас-Сити не будет; углеводороды, просачивающиеся из затопленных нефтехимических заводов, станут кружиться и рассеиваться в потоках, с небольшим количеством остатков сырой нефти, выброшенной на новые берега суши, чтобы со временем быть съеденными.

Под поверхностью окисляющиеся металлические части химической аллеи обеспечат галвестонским устрицам места для роста. Ил и устричные раковины медленно их погребут, а затем и сами будут засыпаны. За несколько миллионов лет соберется достаточно слоев, чтобы сжать ракушки в известняк, в котором будут встречаться странные ржавые вкрапления с блестящими следами никеля, молибдена, ниобия и хрома. Миллионы лет спустя кто-то или что-то будет иметь достаточно знаний и инструментов, чтобы распознать присутствие нержавеющей стали. Однако не будет ничего, что могло бы рассказать, что в исходной форме это были башни, возвышавшиеся в месте под названием Техас, изрыгавшие огонь в небеса.

Когда говорят о цивилизации, мы обычно представляем себе город. Неудивительно: мы смотрели, разинув рот, на здания с тех пор, как начали возводить башни и храмы, как в Иерихоне. По мере того как архитектура вздымалась ввысь и продвигалась вширь, это было нечто, чего планета еще не знала. Только ульи или муравьиные кучи, хоть и более скромных размеров, сопоставимы с нашей городской плотностью и сложностью. Внезапно мы перестали быть кочевниками, латающими эфемерные гнезда из прутьев и глины, подобно птицам или бобрам. Мы стали строить дома прочными, что означало оставаться на одном месте. Само слово «цивилизация» происходит от латинского «civis», означающего «житель города».

И тем не менее город был порожден фермой. Наш сверхъестественный скачок к посеву зерна и выпасу животных – фактически к управлению живыми существами – потряс мир даже больше, чем виртуозное охотничье искусство. Вместо того чтобы просто собирать растения или убивать животных непосредственно перед поеданием, мы теперь координировали их существование, уговаривая расти надежнее и обильнее.

Так как небольшое количество крестьян может накормить многих и так как интенсивное производство пищи означает интенсивное человеческое воспроизводство, внезапно появилось много людей, свободных для того, чтобы заниматься чем-то отличным от сбора и выращивания питания. За возможным исключением пещерных художников-кроманьонцев, которых могли ценить за талант и освободить от других обязанностей, до появления сельского хозяйства охота на пищу была единственным занятием людей на этой планете.