Чтение онлайн

В Каджане мы припарковались у хижины, полной людей, сидящих вокруг столиков, покрытых фирменным жаростойким пластиком. Малаец стоял на улице за жаровней с барбекю, раздувая огонь, на котором жарились два ряда сатея на шпажках, с них капал жир. Он улыбался во весь рот.

— Привет, шеф! — по-дружески крикнул он.

— У вас совсем нет мест. Скоро ты будешь богаче меня, — пошутил Люк, окидывая взглядом помещение и приехавших поужинать посетителей.

Мужчина широко улыбнулся со смешанным чувством удовольствия и скромности.

— Ахмад! — крикнул он официанту по-малайски. — Вынеси складной столик из подсобки.

Мальчик живо убежал и вышел, волоча старый стол. Затем вытащил два деревянных табурета. У него была та же улыбка, что и у его отца. Скоро мы уже сидели за шатким деревянным столом в нежном вечернем воздухе.

— Ты индуска, поэтому, вероятно, не ешь говядины, правильно? — отважился спросить он.

— Нет, — кивнула я, — но ты ешь.

— Мы оба будем есть курицу.

Он заказал куриный сатей.

К столу подали напитки, соусы, нарезанные огурцы и лук, а также дробленый рис, приготовленный на пару в мешочках из кокосовых листьев.

— У тебя кошачьи глаза, — вдруг сказал он.

— Так говорил мой дедушка. Я похожа на мою тетю Мохини.

— Это действительно самые красивые глаза, — сказал он спокойно, глядя оценивающим взглядом. Таким тоном, должно быть, говорят, когда решают, какого цвета будет набор для ванной. Мулла на золотом минарете ниже по дороге начал читать в громкоговоритель вечернюю молитву. Я слушала его. Было в этом его призыве что-то, что всегда заполняло пустоту внутри меня. Когда я закрывала глаза, этот протяжный зов добирался до самых глубин моей души.

Шпажки сатея подали выложенными высоко на синем с красным овальном блюде.

Люк опустил палочку в жирный арахисовый соус.

— Я хочу, чтобы ты подумала о замужестве, — сказал он, кусая желтое мясо.

Когда я пришла домой, папа смотрел телевизор в гостиной. Он поднял глаза и посмотрел на меня, когда я вошла.

— Что вы с девчонками уже затеяли? — спросил он.

— Ничего особенного. Просто гуляли у Комплекса Петрама.

— Хм, ладно, — прокомментировал он, больше заинтересованный игровым шоу, чем моим ответом.

Мама была на кухне. Она убирала со стола.

— Ну что, ты уже пришла? — спросила она.

— Да, — ответила я почтительно. Затем быстро поднялась наверх, взяла трубку на параллельном телефоне в спальне родителей и набрала номер тетушки Анны.

— Алло, — сказала она. Ее голос на том конце провода звучал приятно знакомым в моем качающемся, зыбком мире.

— О тетушка Анна! — воскликнула я чуть не плача. — Кажется, у меня проблемы.

— Приезжай, Димпл, и мы поговорим об этом, — сказала она, как обычно, нежно и невозмутимо.

 Белла

Когда мне было восемь лет, я открыла мамин зеркальный сервант в кладовой и нашла среди ее старых сари измятую свернутую картину на ткани. Когда я развернула ее, мне открылось невиданное сокровище: два великолепных павлина, распущенные хвосты которых были сделаны из настоящих павлиньих перьев, а глаза — из цветного стекла, чистили свои перышки, стоя на розовой террасе, витиевато украшенной вышитыми цветами лотоса. На фоне черного грозового неба они мерцали темно-синим и насыщенно зеленым цветом.

Я с любопытством коснулась рукой их холодных стеклянных глаз, провела по гладким синим стежкам и сияющим зеленым бусинкам. С любовью к блестящим вещам, присущей всем детям, я пыталась пальцами разгладить сияющие глазки на каждом выпуклом перышке. Некоторые бархатистые листочки были сломаны, и починить их было уже невозможно, но я все же думала, что никогда не видела ничего более красивого, пока не вспомнила, что раньше уже видела этих павлинов. Эта картина — свадебный подарок — прежде висела на стене в стеклянной рамке, пока мне не исполнилось четыре или пять лет, когда мама разбила ее во время ужасной ссоры и с кровью на порезанных пальцах и ненавистью в лице угрожала папе острым куском стекла.

Я сидела на каменном полу в нашей слегка пахнувшей плесенью кладовой, убежденная, что нашла что-то очень особенное, потому что павлин — это священное, могущественное существо. Даже Будда провел одну из своих реинкарнаций в павлине.

У меня появилась интересная мысль.

Однажды пасмурным днем, пока дома не было никого, кроме папы, который спал у телевизора, я перенесла великолепную картину в свою комнату. Я решила спрятать свою несчастную душу в того павлина на картине, который ярче сиял, и спрятать ее под своим матрацем. Как любой настоящий шаман, я положила мягкую ткань на свою кровать, аккуратно укладывая и приглаживая каждое перышко, чтобы они не сломались под ежедневной тяжестью матраца и меня на нем. В окно монотонно стучал косой дождь. Я не замечала звуков телевизора в гостиной и представляла, что нахожусь в хижине, посреди которой горит оранжевое пламя, а гипнотический стук дождя в точности походил на бой настоящего шаманского барабана. Я стала тихо напевать. Потом я произнесла тайные, волшебные слова — сейчас я их уже не помню — и, дрожа от напряжения, представила, что выдуваю душу из своего тела, вдохнув ее в ожидавшего ее павлина. Я держала руки на голове павлина со стеклянными глазами, казавшимися холодными и гладкими под моими горячими ладонями, пока окончательно не убедилась в том, что переселила свою душу в птицу. Прошла не одна минута.

Медленно, палец за пальцем, я убрала руки и осторожно выдохнула. Все закончено. Все действительно закончено. В этой птице теперь моя душа.

Вверяя таким образом павлину свою душу, я была уверена, точно уверена, что если павлину будет причинен какой-либо вред, я тоже серьезно заболею или даже умру. Дело было серьезное, и я решила не забирать обратно свою душу, пока сила избранной мною птицы не сделает меня красивой. Только когда приходила ночь, я обретала покой. До тех пор, пока Нэш не нашел моего павлина, я чувствовала себя в безопасности.

Я была по-детски уверена, что превращение не займет много времени. Как в лучших сказках о шаманах, мне нужно было лишь подождать, пока растает снег на вершинах гор. Сколько времени нужно, чтобы растаял снег? Конечно, не так уж много, но каждый день, когда я смотрела в зеркало, я видела лишь японскую куклу Они, которая годится разве что для того, чтобы пугать маленьких детей: над заплывшим жиром лицом неаккуратная копна кудрявых волос. С грустью глядела я в глаза, которые были скучными и безрадостными, тогда как я безнадежно мечтала об огромных глазах в пол-лица. Я просто не видела в своем лице ничего привлекательного, а значит, у меня не было светлого будущего.

«Давай, поторопись», — умоляло мое одинокое сердце сияющего павлина.

«Может быть, завтра появится еще румянец и тени у глаз», — со вздохом сообщил он моему лишенному души телу, его поломанные крылья мягко качались на ветру.

Разве не естественно в таком случае, что я, сколько себя помню, была глубоко обижена на свою сестру, завидуя блестящим прямым волосам Димпл, ее удивительно светлым глазам и стройной фигуре, тому, как легко она зарабатывала хорошие оценки, и на ту семью в Куантане, наследницей которой, казалось, была лишь она?