Чтение онлайн

Я сидела, вцепившись в кольцо руля, наверное, час, а может, десять минут. Время больше не имело значения. Машины проезжали мимо. Другие девушки спускались по этой лестнице, одетые в разнообразные обтягивающие откровенные наряды и плавно садились в большие роскошные машины, иногда — в такси, а я сидела и наблюдала. Пока, наконец, мимо не проехал продавец, развозивший лапшу. Звонок на его велосипеде прозвенел рядом и разбудил меня от тихого сна.

Я завела машину и поехала домой. Вдруг странная боль охватила мое оцепеневшее тело. Она появилась в левой части живота и разлилась, словно капля отравленных синих чернил в круглом горшке молока. Росла и росла. Скоро я поняла, что отравлен будет весь горшок, но, наконец, я уже поворачивала к дому. Как я добралась — это тайна, спрятанная в глубинах подсознания, которое и привело меня обратно домой.

Я припарковала машину в конце дороги и пошла. Боль все усиливалась. Я схватилась за живот и беспомощно опустилась на землю. Однако нельзя было допустить, чтоб он узнал о моей поездке и о том, что я видела. Я стала ползти к дому. В моих бессвязных мыслях девушка в черном платье садилась в сверкающую машину. Она махала мне рукой. Лицо мужчины из магазина китайских лекарств ничего не выражало. Было понятно, что он не одобрял этого.

На четвереньках я доползла до входной двери, позвонила и скрутилась в клубок от ужасной боли. Перед глазами стояла девушка, машущая рукой. Что-то вырвалось из моего живота. Дверь открылась. Аму упала на колени. Ее лицо я помню, как в тумане, но потом ее тонкие руки быстро подхватили мою голову. На меня опустились звезды, и наступила темнота, прекрасная темнота…

Я пришла в себя в машине, но богине Смерти стало жаль меня, и она отбросила меня обратно в прекрасную темноту, где жили звезды. Я помню ветер, обдувающий мои ноги, и огоньки над головой. Они тоже торопились. Вот звук проезжающего троллейбуса. Настойчивые звуки. И помню, что слышала голос Люка. Мягкость исчезла из его голоса, который теперь звучал рассерженно и требовательно, так далеко и неясно.

Девушка в черном с золотым чеонгсаме помахала мне рукой. На ее лице сияла улыбка юности и красоты. Продавец в магазине китайских лекарств насмешливо улыбался. Я тоже ему не нравилась. Девушка хихикала, мужчина смеялся. Я ошиблась. Он не осуждал ее, они работали вместе. Издалека я услышала их смех. Вместе с затухающим звуком пришел новый приступ боли. Совсем белой, потом совсем черной. Блаженная темнота…

Я назвала ее Ниша. Я смотрела на нее с истинным изумлением. Она трясет своими крошечными ручками и ножками и счастливо вопит. Как может нечто столь маленькое и беспомощное быть столь сильным? Это к ней я прихожу, когда боль становится совсем нестерпимой. В сиянии ее улыбки боль уползает, словно трусливая змея.

Люк все еще спит в другой комнате. Думаю, я испугала его. Его холодные глаза смотрят вопросительно и обеспокоенно. Он внимательно следит за мной, как покровитель, но у меня перед глазами эта девушка. Вчера я сидела в его, кабинете и рассматривала содержимое ящиков. Конечно, я ничего не обнаружила. Но сегодня нашла в его машине фотографию. Да, я нашла ее фотографию. Она стоит посреди гостиничного номера. Ее красота настолько удивительна, что выплескивается с фотографии на мои потные руки, заставляя их дрожать. В ее глазах есть что-то устрашающе вечное, словно озеро в сумерках — незабываемое, таинственное и полное грез.

Озеро может улыбаться? Возможно, в темноте.

В большой футболке она купается в лучах света. Она не человек, а сгусток непреодолимого соблазна. Как она выглядит, лежа на животе и положив голову на его плечо? У нее влажные волосы и беззаботная улыбка. Есть какая-то невероятная чистота в ее застывшей улыбке. Я вижу ее глубокую потребность быть любимой. Она влюблена в него. Желание сверкает на ее ненакрашенном лице, будто утренняя роса на молодой траве.

Если бы я могла процитировать ей Терренса Диггори: «Желание появляется как следствие того, что уже утрачено». Если бы я могла сказать ей, что то, что сначала кажется таким очевидным, блекнет и выглядит так, как сегодня выглядит прошлое и как настоящее будет выглядеть завтра. Она играет нечестно, но я знаю решение, которого нет у нее.

«Кто займет твое место?»

Два года назад я была просто наивной девочкой, абсолютно не имевшей представления о жизни, тем более о мужчине, ставшем моим мужем. Оказывается, он курит. Да, я вижу пачку сигарет с ментолом. Время летит. Ее сон скоро закончится. Как же ему не закончиться, через десять, пять лет, два года? Кто займет твое место?

На этой фотографии видно, что вдалеке на столике у кровати лежит кошелек, который я подарила Люку на день рождения два года назад. Рядом связка ключей, один из которых открывает нашу входную дверь. На спинке кресла висят джинсы — ее, и его брюки. На кресло небрежно брошено полотенце. Им вытирались. Это слияние ароматов и застенчивых мыслей. Виден только край большой кровати. Простыни смяты. Ах… я увидела ее любовное гнездышко. Я увидела кружевной черный бюстгальтер, висящий поверх его брюк. Я буду жить в этой части их гостиничного номера еще долгие годы. Днями, неделями, месяцами, годами я буду выглядывать в окно и видеть недвижимые тучи вдалеке, и буду возвращаться в их маленькое любовное гнездышко. Эта картина будет преследовать меня всегда, днем и ночью. Бюстгальтер другой женщины брошен на брюки моего мужа.

В мечети ниже нашего дома мулла читает в громкоговоритель свои молитвы Аллаху. Его низкий голос резонирует в сумерках и отзывается эхом.

— Аллах-о-Акбар, Аллах-о-Акбар.

Мне всегда нравились их молитвы. Ребенком я всегда слушала призыв муллы, такой реальный, что я могла забраться внутрь него, будто это было волшебное сооружение в воздухе. Я могла выглянуть из его окон и подняться по ступенькам из этих магических звуков, пока не доберусь до верхней комнаты, где… Нет, эти дни уже в прошлом. Я кладу фотографию обратно. Я слышу, как Аму поет для Ниши. Она чудный ребенок.

Я пошла навестить дядю Севенеса. Я спросила у него имя хорошего бомоха — человека, который сможет помочь мне, чтобы наложить проклятье. Фотография подсказывает мне, что эта девушка опасна. Любящая женщина всегда будет желать большего. Проститутка хочет лишь того, что лежит у мужчины в кошельке. Влюбленная женщина хочет знать, что у мужчины в сердце. Висит ли ее портрет у него на стене.

 Лакшмнан

Тем утром шел сильный дождь.

Этот звук и сейчас у меня в голове. Кап. Кап. Кап. Как стук детского кулачка в стекло окна. Ах, как я устал. Мне скоро будет пятьдесят, а чувствую я себя на все сто. Меня мучат боли в руке, которые поднимаются к плечу, а когда я лежу без сна в постели, слушая дыхание жены рядом со мной, мое сердце пропускает несколько ударов. Оно тоже устало. Оно просто хочет остановиться.

Я мечтаю о ней. Она приносит мне корзину с цветами и фруктами. Она сияет, и ей только четырнадцать. Как я завидую ей! «Возьми меня с собой, Мохини», — молю я, но она лишь прикладывает свою прохладную руку к моим губам и просит набраться терпения. «Сколько еще лет мне искупать свою вину?» — спрашиваю я, но она качает головой и говорит, что не знает этого.

— Это был несчастный случай, — говорили все, пытаясь освободить себя от ответственности, защищенные своим коконом безвинной скорби. Но не я. Потому что это я был причиной того несчастного случая. Это была моя ошибка. Это я был тем идиотом, поскользнувшимся и упавшим в яму, которая должна была защитить ее.

Ибо каждый человек убивает того, кого любит. Однако не каждый человек умирает.

Да, он не умирает, но как он живет! О Господи, как он живет!

Много лет назад я прочитал об одном великом арабском путешественнике, Ибн Баттутте, который жил в четырнадцатом веке. Он писал о том, что во время приема у султана Мул-Джава он видел, как один мужчина, в руках у которого был нож, походивший на переплетный инструмент, произносил длинную речь на незнакомом языке. Затем мужчина схватил нож обеими руками и с такой силой перерезал себе горло, что его голова упала на землю. А султан рассмеялся, заявив: «Они наши рабы. Они делают это легко во имя любви к нам».

Вот что я сделал. Я лишил себя жизни во имя любви к своей сестре.

Я думал, что никогда больше не буду говорить о ней, и, тем не менее, сейчас, после стольких лет молчания, я чувствую, что должен это сделать. Девять месяцев мы были вместе где-то глубоко внутри моей мамы, выглядывая друг из-за друга, все у нас было на двоих: все жизненные ресурсы, пространство, жидкость и смех. Да, смех. Моя сестра заставляла мое сердце смеяться. Она делала весь мир ярким и ослепительно блестящим, не говоря ни слова. Мы редко разговаривали с Мохини. Зачем кто-то станет разговаривать со своей рукой, ногой или головой? Настолько она была частью меня. Когда ее забрали эти японские ублюдки, из меня как будто вынули жизненно необходимую деталь. Я закрывал глаза и видел ее лицо, и это желание увидеть ее становилось невыносимым. Оно заставляло меня вопить, кричать и разрушать. Я не вопил, не кричал. Я просто разрушал.