Чтение онлайн

— Даже через много лет, после того как я уехала из этого дома, если я увижу шпильку Ки Аа, я тут же вспоминаю маму, — сказала тетя Анна. — Я навсегда запомню тот день, когда вынула все эти шпильки из ее волос в последний раз. Ее тело остыло, но волосы на ощупь все еще точно такие, какими они были в те годы, когда мы с Мохини по очереди брались их расчесывать. Странно, но именно эти шпильки неожиданно сделали ее смерть столь осязаемой. Бедная мама. Мы все были для нее чудовищным разочарованием.

— О тетя Анна, вы совершенно не были для нее разочарованием. Она любила вас, и из всех ее детей вы, по крайней мере, принесли ей удовлетворение тем, что удачно вышли замуж и чего-то добились в жизни.

— Нет, Димпл. Никто из нас своей жизнью не оправдал ее ожиданий. Твоя мать называла ее паучихой, не имея ни малейшего представления о том, насколько точным было такое определение. Когда люди еще пользовались латынью для разговорной речи, слово «паук» означало «я лучше всех». Такой она и была. Возвышалась над всеми нами своим талантом, умом и абсолютным величием. Она могла приложить свои руки к любому делу, могла провести самых хитрых людей, и все же с нами она потерпела поражение. Знаешь, что она сказала мне в больнице, когда мы отвезли ее туда в последний раз?

Я молча покачала головой.

— Она сказала: «Я чувствую в воздухе запах смерти». А я, не подумав, ответила: «Ты слышишь запах антисептика». «Нет, Анна, это ты чувствуешь только антисептик, потому что это еще не твое время».

Я внимательно и со странным чувством слушала тетю Анну, потому что сама чувствовала то же самое, когда приводила Нишу навестить бабушку. Я чувствовала запах смерти в воздухе и видела ее повсюду, но я крепко прижимала к себе Нишу, как защитное оружие, и смерть отступила. Я спаслась от кровожадного людоеда с помощью маленького цветочка, который был со мной. Когда я прижимала дочь к себе, аромат смерти не был таким притягательным, а ее улыбка — не такой зовущей. Тетя Анна начала тихо плакать, и я обняла ее. Ее плечи вздрагивали от рыданий. Через окно я видела Нэша, который курил; лицо его было скучающим.

Можно мне взять одну из этих шпилек? — спросила я.

Тетя Анна раскрыла ладонь, и я взяла одну. Я сохраню ее.

Тетя права: шпилька наиболее живо будет напоминать мне о бабушке. Как наяву, я вижу, как бабушка стоит перед зеркалом в своем белом сари. На лице по-прежнему много лишней пудры, а во рту полно шпилек, пока она укладывает свои волосы. Одна за другой шпильки отправляются в толстый серебристый узел ее волос, пока тот, наконец, не оказывается аккуратно уложен и надежно закреплен на затылке. Затем она поворачивается ко мне и с улыбкой спрашивает: «Ты готова в путь?» И однажды я отвечу ей: «Готова».

После похорон я отправилась встретиться с дядей Севенесом. Он выглядел ужасно.

Когда я был маленьким, мне снились мамины похороны. Все было в точности таким же. Только теперь мне нужно раздать имена лицам взрослых, которых я тогда не узнавал. Я видел Лакшмнана и подумал, что это неприятный незнакомец. Единственным человеком в моем сне, который казался мне смутно знакомым, была ты, и я думал, что это Мохини, только взрослая. Но когда я увидел тебя сегодня с Нишей на коленях, сон прояснился.

Я подавленно смотрела на него, и он бросил мне старую книжку Сартра.

— Прочти ее и просто перестань отбывать повинность. Ты же знаешь, у тебя есть свобода выбора. Не оставайся с ним, если тебе этого не хочется.

Раньше я бы взяла эту книгу. И охотно бы ее прочла. Но теперь…

— Всякая надежда ушла — Рисовая Мама умерла. Не осталось никого, чтобы защитить мои сны, напоенные благоухающими травами, зеленым мхом, спелыми фруктами и буйным цветением; но теперь я могу видеть этих бедняжек, бледных и бездыханных, похороненных на дне забытого озера.

При этих моих словах у дяди Севенеса от ужаса пропал дар речи, он не хотел больше ничего знать. Я с трудом смогла рассказать ему, что я все больше и больше нуждаюсь в синем дыме, и мне это все меньше и меньше нравится.

Ниша говорила мне, что на манговом дереве есть птичье гнездо, что она слышит писк птенцов даже через окно спальни. Дочь повела меня послушать, но их неистовые призывы почему-то встревожили меня.

— Пойдем, — бодро сказала я, — давай заглянем в новое кафе в городе.

Мы сидели за столом цвета охры, поскольку все помещение было отделано в терракотовой гамме. Там была очень странная композиция из цветов с использованием нового цветка под названием Лапа Кенгуру. Никогда в жизни не видела ничего подобного. Очень красивый и черный. Черный цветок. Как он странен — и как он красив, с маленькими, похожими на подушечки, бледно-зелеными лепестками. Так необычно и так изящно. Я пошла к флористу и заказала такое же для себя.

Цветы прибыли в четверг, они выглядели великолепно в прозрачной стеклянной вазе на кофейном столике. Ниша сказала, что они похожи на свернувшихся на стебельках спящих паучков. Что за ребенок! Но я научу ее любить их.

Люк избегает любых прикосновений к дочери. Возможно, он боится чудовищ внутри себя, которые сейчас спят. А что, если он обнаружит, что хочет лечь с ней? Вот чего он боится теперь — новых извращений, которые в себе найдет. Мне было грустно за Нишу, которая не могла понять, почему папа отталкивает ее. Я не знаю, что с нами будет. Если бы он только отпустил нас обеих! Но я знаю, что он этого никогда не сделает. Он никогда меня не отпустит. Он использует Нишу, чтобы удерживать меня здесь.

Февраль 1983 года. Умер дядя Севенес. Я стояла у его кровати в больнице, когда он подал знак, что хочет что-то написать; в глазах его была безысходность. Я рванулась, чтобы вложить ему в руки бумагу и ручку. Неровным почерком он написал: «Я вижу ее. Цветы растут ря…» и умер. Не могу перестать думать об этом незаконченном предложении. Что такое он видел, что заставило его попросить ручку и бумагу? Раздумывая над этим, поднимаясь по лестнице к нему в комнату, я чувствовала себя озадаченной. И взволнованной тем, каким образом я его потеряла.

Я вставила засаленный ключ в замок его двери. От затхлого и вонючего воздуха меня затошнило. В кухоньке было маленькое окошко, и я открыла его так широко, насколько позволял заедавший механизм. Нищенская комната. Трещины в линолеуме забиты жирным налетом и черной грязью, повсюду слой пепла от сигарет. «Это последний раз, когда я вижу эту комнату», — подумала я невозмутимо. Поэтому постаралась все запечатлеть в памяти.

Странно — здесь все еще ощутимо чувствовалось дядино присутствие, как будто он просто спустился вниз за своим утренним кофе. На кровати разбросаны книги по астрологии, схемы и диаграммы. Когда он заболел, то работал над чьей-то астрологической картой. Я села на испачканные листы; в моем воспаленном мозгу всплыл образ той проститутки в белом, развалившейся на матраце и курящей сигарету с ментолом. Она никогда не узнает, что его уже нет. Я открыла оборванную тетраду и стала просматривать заметки, которые он там делал.

Жалко беднягу, над чьим гороскопом работал дядя и сделал такие неутешительные выводы. Но когда я начала листать записи, то обнаружила схемы и астрологические подробности с моими данными о рождении и моей сестры. Я застыла, не веря своим глазам. Это был гороскоп для одной из нас. Беллы или меня.

В выдвижном ящике я нашла письмо, адресованное мне. Даже не открывая, я почувствовала, что внутри находится кассета. Дядя Севенес записал для меня послание. Последняя история в веренице моих распутных грез. Я аккуратно сложила коричневый конверт и спрятала в свою сумочку. Он до сих пор еще там. Пока не могу заставить себя послушать кассету. Может быть, как-нибудь вечером перед моим синим дымом, чтобы это не так на меня подействовало.