Земля несбывшихся надежд
Шрифт:
Что же еще назвать раем, как не этот сад за стеной?
Я прошла мимо небольшой овощной грядки, давно заросшей буйными травами и широколистыми сорняками. Подобно каркасу вигвама краснокожих индейцев, в землю были воткнуты по кругу и связаны наверху палки, окрашенные дождями и солнцем в тусклый цвет бересты. Когда-то по ним направляли рост вьющихся растений в этом огороде. Теперь верхушка каждого такого вигвама была усыпана розовато-лиловыми и серыми улитками, прилипшими друг к другу группками и довольными тем, что они могли оставаться в неподвижности высоко над бунтом дикой растительности. Ближе к кирпичной стене цветки на дереве манго вот-вот собирались превратиться в маленькие зеленые плоды. Твердые бледно-зеленые узлы низко свисали гроздьями. На дереве висел изорванный гамак. Я помнила этот гамак, еще совсем новый, а в нем кто-то медленно покачивался в неясной тени дерева. Мягкий ветер донес до меня тихий смех: «Я обгоню тебя».
Я обернулась, но никого не увидела. Выложенная камнем дорожка вдруг исчезла, и я очутилась на пружинистом мхе. Слева был заросший кустарником маленький пруд, из которого появилась покрытая мхом статуя Нептуна. Возле нее зацвел маленький куст, и одинокий розовато-белый цветок, почти такой же величины, как капуста, тяжело свешивался с ветки. Я наклонилась совсем близко, чтобы понюхать цветок, и снова — мимолетное видение: я склоняюсь над прудом и вижу в отражении чистых вод чужое лицо. Улыбающееся, темное треугольное лицо. Видение ушло так же быстро, как и появилось. Пруд теперь был совсем спокойным. Коричневая пятнистая жаба подозрительно смотрела на меня. Я пошла дальше по саду.
В конце сада была почти полностью скрытая вьющимися растениями маленькая деревянная хижина. На крыше под широкими блестящими сердцевидными листьями плюща пряталась еще не отпавшая оранжевая черепица. Листья почти закрыли дверной проем и грозили даже обвалить крышу под огромной тяжестью обильно разросшегося растения. Я немного отодвинула листья, самовольно занявшие всю дверь, и заглянула внутрь. В полумраке я увидела стол и стул, которые выглядели как маленькая кроватка и деревянная скамеечка. Войти внутрь я не решилась. Там могли быть змеи.
Мне показалось, что я увидела блеск золота на пальце и, кажется, в глубине промелькнуло то самое широко улыбающееся треугольное лицо, которое я видела тогда в отражении на пруду.
Лицо было старым, а глаза — добрыми. В этом лице было что-то запоминающееся, темно-зеленая татуировка в виде мелких точек и ромбов, которая начиналась на лбу от середины каждой брови и спускалась, будто созвездие, к вискам и на высокие скулы. Неудержимо хихикал ребенок. Пожилая женщина с татуировкой щекотала ей живот. Я старалась рассмотреть в полумраке еще что-нибудь, но больше ничего не двигалось. Пожилая женщина с золотым кольцом и хихикающая девочка, должно быть, были сделаны из печенья к чаю, потому что они испарились в темной пыльной хижине именно так, будто крошки печенья, попавшие в кружку чая. Уже совсем стемнело. Я поднялась и медленно вернулась по своим следам мимо пруда. Лицо с татуировкой. Кто была эта женщина? Вдруг я поняла. Это же Аму! Дорогая, любимая Аму.
Вернувшись на кухню, я закрыла дверь и стояла, пока глаза не привыкли к более глубокой темноте внутри дома, затем зажгла свечу и, неся ее в одной руке, а коробку с незажженными свечами — в другой, вернулась обратно в холл. Одну за другой я поставила свечи в канделябр, и, смахнув толстый покров из пыли и паутины, зажгла все свечи.
Темнокожие мальчики с зажженными свечами выглядели величественными, их красивые лица из красного дерева сияли, словно гладкие черные камни в свете полной луны. Свечи метали танцующие желтые огоньки на стены и бросали таинственную тень по углам. Я не помнила немного удивленного выражения лиц мальчиков, но знала без сомнения, что их звали Салиб и Реман. Когда-то я была не выше их. От света свечей оживился потолок. Пухленькие нимфы, женщины со скромными лицами и прекрасно сложенные мужчины с курчавыми волосами ожили. Весь дом и все в нем ожидали меня. Возможно, в доме жили и привидения, но я совершенно не боялась и чувствовала себя достаточно уверенно. Я была дома, и в этом полуразрушенном, заброшенном доме мне было куда более уютно, чем в моей прохладной роскошной квартире в Дамансаре, но когда углы комнаты погрузились во тьму, я поняла, что даже несмотря на то, что мне очень не хотелось уходить, нужно было возвращаться, поскольку тихие удары маленьких коготков по мраморному полу становились все более отчетливыми и дерзкими. Я не хотела встречаться с крысами, очевидно жившими в моем доме, поэтому отложила в сторону мамино платье, задула все свечи и, плотно закрыв за собой двери, ушла с тяжелым сердцем. Как будто позади осталось что-то очень важное.
Когда я выключила магнитофон, было два часа ночи. За окном безутешно выла буря, стуча балконной дверью, будто злой дух отчаянно пытался попасть внутрь. Я смотрела на роскошные вещи вокруг меня и чувствовала, что их потеря будет для меня неощутимой и не вызовет сожаления. Еще на прошлой неделе все было иначе. Через неделю или меньше я буду такой же, как все. Возможно, мне придется пойти и устроиться где-то секретарем. Покупать одежду в универмаге, готовить еду, самой за собой убирать. Я равнодушно пожала плечами при этой мысли.
Что действительно имело для меня значение, так это раскрытие глубокой тайны, окружавшей мою маму, решение загадки пола из черного мрамора, который зловеще разрастался в моих снах, выяснение, почему от звука капающей воды меня охватывал леденящий ужас или почему сочетание красного с черным было для меня таким отвратительным. Во мне пробуждалась глубинная память. Мне казалось, я вспомнила прабабушку Лакшми, но было тяжело сопоставить энергичную молодую Лакшми на кассетах и пожилую седую женщину из моих неясных воспоминаний. Могла ли она быть той несчастной женщиной в кресле из ротанга, которая всегда жульничала, играя в китайские шашки?
История Айи на кассете так увлекла меня, что я пропустила время обеда. Моя служанка оставила на кухне в закрытой посуде несколько блюд на выбор, и я вдруг поняла, что очень голодна, и просто с жадностью набросилась на еду, что было на меня не похоже.
Внезапно я остановилась. Почему я так себя вела? Откуда эта жадная, эта неподобающая спешка? В моем воображении родилась картинка с изображением мальчика, которого вырвало в свою тарелку. «Я не могу переносить вкус того, что она ест!» — дико кричит Лакшмнан пожилой женщине с волосами серо-стального цвета и предательскими глазами. Но нет, тогда у Лакшми должны были быть прекрасные густые черные волосы и дерзкие, злые глаза. Отодвинув от себя тарелку, я в волнении вернулась в гостиную и вышла на балкон. Сильный ветер мгновенно растрепал мои волосы и пробрался под одежду. Как бы я хотела сейчас быть в мамином доме! Теперь уже в моем. Ветер бил дождем мне в лицо, и я вдыхала его вольный, влажный запах. Совсем близко раздался раскат грома. Голоса у меня в голове требовали пространства, внимания. В конце концов, я очень, очень замерзла и зашла внутрь.
Из душа я вышла согревшейся и уставшей и теперь сушила волосы у зеркала. Уже было почти четыре часа утра. Завтра я снова поеду в Лару. Я хотела устроить все так, чтобы поскорее переехать туда. Выключила фен, и отражение моих глаз в зеркале удивило меня. Вокруг зрачков сияли зеленые точки. Нефертити умерла, но оставила мне в наследство свои глаза. Выражение равнодушия в моих глазах исчезло, и его место заняло дикое возбуждение, придавая мне немножко безумный вид. Я улыбнулась себе в зеркале, и даже моя улыбка была другой.
— Теперь поспи, чтобы утром ты смогла первым делом поехать в свой новый дом, — сказала я сияющей девочке в зеркале. Потом легла под одеяло и слушала неистовую бурю за окном. Я ворочалась с боку на бок, пока, наконец, не встала с кровати, не включила свет и не нажала кнопку на магнитофоне, на которой было написано «воспроизведение».
Я послала Нише на адрес ее отца очень просто написанное письмо, в котором объяснила, что я ее родственница со стороны матери, что до смерти ее отца было невозможно поддерживать с ней связь, потому что он запретил всем общаться с ним и его дочерью. С того момента, как в газете напечатали его некролог, я хотела встретиться с ней. Я просила ее позвонить, если она согласится.
Когда она приехала, моя дочь провела ее в мое любимое место в доме, мою большую кухню. Ниша оказалась красивой. Она настороженно поздоровалась со мной, ее глаза всматривались в мое лицо, искривленное с одной стороны, и мои редкие седые волосы. Я знаю, что я человек с уродливым лицом.
— Присаживайся, Ниша, — предложила я с кривой улыбкой. — Может быть, хочешь чаю?
— Да, спасибо, — согласилась девочка. Ее голос звучал вежливо и культурно. Люк, по крайне мере, научил ее себя вести. Она мне нравилась.