Чтение онлайн

Однако в условиях, когда мировая экономика висит на волоске, я должен был подумать, когда и как лучше это сделать. Китай держал американский долг на сумму более 700 миллиардов долларов и имел огромные валютные резервы, что делало его необходимым партнером в управлении финансовым кризисом. Чтобы вытащить себя и весь мир из рецессии, нам нужно было, чтобы экономика Китая росла, а не сокращалась. Китай не собирался менять свою торговую практику без жесткого давления со стороны моей администрации; я просто должен был убедиться, что мы не начнем торговую войну, которая повергнет мир в депрессию и нанесет ущерб тем самым рабочим, которым я поклялся помочь.

В преддверии нашей поездки в Китай мы с командой выработали стратегию, позволяющую найти золотую середину между слишком жестким и недостаточно жестким подходом. Для начала мы представим президенту Ху список проблемных областей, которые мы хотели бы устранить в реальные сроки, избегая при этом публичной конфронтации, которая могла бы еще больше напугать нервные финансовые рынки. Если бы китайцы не предприняли никаких действий, мы бы последовательно усилили общественное давление и предприняли ответные меры — идеально в экономической среде, которая уже не была такой хрупкой.

Чтобы подтолкнуть Китай к лучшему поведению, мы также надеялись заручиться помощью его соседей. Это потребует определенной работы. Полная поглощенность администрации Буша проблемами Ближнего Востока, а также фиаско на Уолл-стрит заставили некоторых азиатских лидеров усомниться в значимости Америки в этом регионе. Между тем, бурно развивающаяся экономика Китая заставила даже таких близких союзников США, как Япония и Южная Корея, все больше зависеть от его рынков и опасаться оказаться на его плохой стороне. Единственное, что было нам на руку, это то, что в последние годы Китай начал переигрывать, требуя односторонних уступок от более слабых торговых партнеров и угрожая Филиппинам и Вьетнаму за контроль над горсткой небольших, но стратегически важных островов в Южно-Китайском море. Американские дипломаты сообщали о растущем недовольстве такой жесткой тактикой и желании более устойчивого американского присутствия в качестве противовеса китайской мощи.

Чтобы воспользоваться этим открытием, мы запланировали для меня остановки в Японии и Южной Корее, а также встречу в Сингапуре с представителями десяти стран, входящих в Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН). По пути я должен был объявить о своем намерении подхватить эстафету нового амбициозного торгового соглашения между США и Азией, переговоры по которому начала администрация Буша, с акцентом на закрепление тех видов обеспечивающих исполнение положений о труде и окружающей среде, которые, как жаловались демократы и профсоюзы, отсутствовали в предыдущих сделках, таких как Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA). Мы объяснили репортерам, что общая цель того, что мы позже назвали "поворотом в Азию", заключалась не в сдерживании Китая или подавлении его роста. Скорее, это было подтверждение связей США с регионом и укрепление тех самых рамок международного права, которые позволили странам Азиатско-Тихоокеанского региона — включая Китай — добиться столь значительного прогресса за столь короткое время.

Я сомневаюсь, что китайцы смотрят на это так.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я путешествовал по Азии. Наш семидневный тур начался в Токио, где я выступил с речью о будущем американо-японского альянса и встретился с премьер-министром Юкио Хатоямой, чтобы обсудить экономический кризис, Северную Корею и предлагаемое перемещение базы морской пехоты США на Окинаве. Приятный, хотя и неловкий человек, Хатояма был четвертым премьер-министром Японии менее чем за три года и вторым с тех пор, как я вступил в должность — симптом склеротической, бесцельной политики, от которой Япония страдала большую часть десятилетия. Через семь месяцев его не стало.

Краткий визит к императору Акихито и императрице Мичико в Императорском дворце оставил более неизгладимое впечатление. Миниатюрные, им далеко за семьдесят, они приветствовали меня на безупречном английском языке, причем он был одет в западный костюм, а она — в шелковое кимоно из парчи, и я поклонился в знак уважения. Они провели меня в комнату для приема гостей, кремового цвета и скудно украшенную в традиционном японском стиле, и за чаем расспрашивали о Мишель, девочках и моем впечатлении об американо-японских отношениях. Их манеры были одновременно формальными и самодостаточными, их голоса мягкими, как стук дождя, и я обнаружил, что пытаюсь представить себе жизнь императора. Каково это было, задавалась я вопросом, родиться у отца, которого считали богом, а затем быть вынужденной занять во многом символический трон спустя десятилетия после того, как Японская империя потерпела огненное поражение? История императрицы заинтересовала меня еще больше: Дочь богатого промышленника, она получила образование в католической школе и окончила колледж со степенью по английской литературе; она также была первой простолюдинкой в двадцатишестисотлетней истории Хризантемового трона, вышедшей замуж в императорскую семью — факт, который привлек к ней внимание японской общественности, но, по слухам, вызвал разногласия с ее родственниками. В качестве подарка на прощание императрица подарила мне сочинение, написанное ею для фортепиано, с удивительной откровенностью объяснив, как любовь к музыке и поэзии помогла ей пережить приступы одиночества.

Позже я узнал, что мой простой поклон пожилым японским хозяевам привел консервативных комментаторов на родине в ярость. Когда один малоизвестный блоггер назвал это "изменой", его слова подхватили и усилили в основной прессе. Услышав все это, я представил себе императора, погруженного в свои церемониальные обязанности, и императрицу с ее изящной, седеющей красотой и улыбкой, навевающей меланхолию, и задался вопросом, когда именно столь значительная часть американских правых стала настолько напуганной и неуверенной в себе, что полностью потеряла рассудок.

Из Токио я отправился в Сингапур на встречу с лидерами десяти стран АСЕАН. Мое посещение не обошлось без потенциальных разногласий: Мьянма, один из членов АСЕАН, более сорока лет управлялась жестокой, репрессивной военной хунтой, и президенты Клинтон и Буш отклонили приглашения встретиться с группой, если Мьянма будет включена в ее состав. Однако, на мой взгляд, отчуждать девять стран Юго-Восточной Азии, чтобы выразить неодобрение одной, не имело особого смысла, тем более что Соединенные Штаты поддерживали дружеские отношения с рядом стран АСЕАН, которые вряд ли можно назвать образцами демократической добродетели, включая Вьетнам и Бруней. В отношении Мьянмы Соединенные Штаты ввели всеобъемлющие санкции. Мы решили, что наш лучший шанс повлиять на ее правительство, помимо этого, будет заключаться в проявлении готовности к переговорам.

Премьер-министром Мьянмы был мягко воспитанный, эльфийский генерал по имени Тейн Сейн, и, как оказалось, мое общение с ним не зашло дальше краткого рукопожатия и не вызвало особого ажиотажа. Лидеры стран АСЕАН выразили энтузиазм по поводу нашего послания о возобновлении взаимодействия с США, а азиатская пресса подчеркнула мои детские связи с регионом — впервые для американского президента, что, по их словам, проявилось в моем пристрастии к местной уличной еде и способности поприветствовать президента Индонезии на языке бахаса.

По правде говоря, я забыл почти весь свой индонезийский язык, кроме простых приветствий и заказа блюд из меню. Но, несмотря на долгое отсутствие, я был поражен тем, насколько знакомой показалась мне Юго-Восточная Азия с ее томным, влажным воздухом, ароматами фруктов и специй, тонкой сдержанностью в общении людей. Однако Сингапур, с его широкими бульварами, скверами и высотными офисными зданиями, вряд ли был той опрятной бывшей британской колонией, которую я помнил с детства. Даже в 1960-х годах он был одной из историй успеха в регионе — город-государство, населенный малайцами, индийцами и китайцами, который благодаря сочетанию политики свободного рынка, компетентности бюрократии, минимальной коррупции и печально известной строгости политического и социального контроля стал центром иностранных инвестиций. Но глобализация и более широкие тенденции роста в Азии привели к тому, что экономика страны взлетела еще выше. С его изысканными ресторанами и дизайнерскими магазинами, заполненными бизнесменами в костюмах и молодыми людьми, одетыми по последней моде хип-хопа, богатство, выставленное напоказ, теперь соперничало с богатством Нью-Йорка или Лос-Анджелеса.

В некотором смысле Сингапур оставался исключительным: Большинство других стран АСЕАН по-прежнему боролись с различными уровнями укоренившейся бедности, равно как и их приверженность демократии и верховенству закона оставалась крайне неравномерной. Однако их объединяло одно — изменение их представления о самих себе. Люди, с которыми я разговаривал — будь то главы государств, бизнесмены или правозащитники — по-прежнему уважали американскую власть. Но они больше не рассматривали Запад как центр мира, в котором их собственные страны неизменно играют второстепенную роль. Вместо этого они считали себя по меньшей мере равными своим бывшим колонизаторам, а их мечты о своем народе больше не ограничивались географическими или расовыми рамками.