Чтение онлайн

Но самый эффективный инструмент публичной дипломатии мы взяли прямо из моей предвыборной программы: во время своих международных поездок я старался проводить встречи в мэриях с молодежью. Когда мы впервые попробовали это, собрав более трех тысяч европейских студентов во время саммита НАТО в Страсбурге, мы не были уверены, чего ожидать. Будут ли меня аплодировать? Буду ли я утомлять их длинными, запутанными ответами? Но после незапланированного часа, в течение которого члены аудитории с энтузиазмом расспрашивали меня обо всем — от изменения климата до борьбы с терроризмом — и предлагали свои собственные добродушные наблюдения (включая тот факт, что "Барак" по-венгерски означает "персик"), мы решили сделать это регулярным элементом моих зарубежных поездок.

Обычно городские ратуши транслировались в прямом эфире на национальных каналах страны, и независимо от того, откуда они исходили — из Буэнос-Айреса, Мумбаи или Йоханнесбурга, они привлекали большое количество зрителей. Для людей во многих странах мира вид главы государства, который делает себя доступным для прямых вопросов граждан, был в новинку — и более значимым аргументом в пользу демократии, чем любая моя лекция. Консультируясь с местными посольствами, мы часто приглашали к участию молодых активистов из маргинальных групп принимающей страны — религиозных или этнических меньшинств, беженцев, студентов ЛГБТК. Дав им микрофон и позволив рассказать свои истории, я мог донести до зрителей справедливость их требований.

Молодые люди, которых я встречал в этих мэриях, были постоянным источником личного вдохновения. Они заставляли меня смеяться, а иногда и плакать. Своим идеализмом они напоминали мне о молодых организаторах и волонтерах, благодаря которым я стал президентом, а также о связях, которые объединяют нас через расовые, этнические и национальные границы, когда мы учимся отбрасывать свой страх. Каким бы разочарованным или обескураженным я ни был, я всегда выходил с этих собраний с зарядом бодрости, как будто окунулся в прохладный лесной источник. Пока такие юноши и девушки есть в каждом уголке этой земли, говорил я себе, есть все основания надеяться.

Во всем мире отношение общества к Соединенным Штатам неуклонно улучшалось с момента моего вступления в должность, что свидетельствовало о том, что наша ранняя дипломатическая работа приносила свои плоды. Благодаря этой возросшей популярности нашим союзникам было легче сохранить или даже увеличить свой вклад в войсковые операции в Афганистане, зная, что их граждане доверяют нашему руководству. Это дало мне и Тиму Гайтнеру больше рычагов влияния при координации международного ответа на финансовый кризис. После того как Северная Корея начала испытания баллистических ракет, Сьюзан Райс смогла добиться принятия Советом Безопасности жестких международных санкций, отчасти благодаря своему мастерству и упорству, но также, как она мне сказала, потому что "многие страны хотят, чтобы их считали солидарными с вами".

Тем не менее, существовали пределы того, чего могло достичь дипломатическое наступление. В конце концов, внешняя политика каждой страны по-прежнему определялась ее экономическими интересами, географией, этническими и религиозными расколами, территориальными спорами, мифами об основании, застарелыми травмами, древней враждой — и, что самое главное, императивами тех, кто имел и стремился сохранить власть. Это был редкий иностранный лидер, который поддавался только моральному убеждению. Те, кто сидел на вершине репрессивных правительств, в большинстве своем могли спокойно игнорировать общественное мнение. Чтобы добиться прогресса по самым сложным вопросам внешней политики, мне нужен был второй вид дипломатии — дипломатия конкретных наград и наказаний, призванная изменить расчеты жестких и безжалостных лидеров. И в течение первого года моей работы общение с лидерами трех стран — Ирана, России и Китая — дало мне первые признаки того, насколько это будет сложно.

Из всех трех стран Иран представляет наименее серьезный вызов долгосрочным интересам Америки, но получил приз за "самую активную враждебность". Наследник великих персидских империй древности, некогда эпицентр науки и искусства в эпоху золотого века ислама, Иран в течение многих лет едва упоминался в сознании американских политиков. С Турцией и Ираком на западной границе и Афганистаном и Пакистаном на востоке, он обычно рассматривался как еще одна бедная ближневосточная страна, территория которой сократилась из-за гражданских конфликтов и восходящих европейских держав. Однако в 1951 году светский и левый парламент Ирана принял решение о национализации нефтяных месторождений страны, захватив контроль над прибылями, которые раньше доставались британскому правительству, владевшему контрольным пакетом акций крупнейшей в Иране компании по добыче и экспорту нефти. Недовольные тем, что их не пустили в дело, британцы установили морскую блокаду, чтобы помешать Ирану отгружать нефть потенциальным покупателям. Они также убедили администрацию Эйзенхауэра в том, что новое иранское правительство склоняется к Советскому Союзу, в результате чего Эйзенхауэр дал добро на операцию "Аякс", переворот, организованный ЦРУ и МИ-6, в результате которого был свергнут демократически избранный премьер-министр Ирана и власть оказалась в руках молодого монарха, шаха Мохаммада Резы Пехлеви.

Операция "Аякс" заложила основу для просчетов США в отношениях с развивающимися странами, которые продолжались на протяжении всей холодной войны: принятие националистических устремлений за коммунистические заговоры; приравнивание коммерческих интересов к национальной безопасности; подрыв демократически избранных правительств и союзничество с автократами, когда мы решали, что это нам выгодно. Тем не менее, в течение первых двадцати семи лет американские политики, должно быть, считали, что их гамбит в Иране сработал просто отлично. Шах стал верным союзником, который заключал контракты с американскими нефтяными компаниями и покупал много дорогого американского оружия. Он поддерживал дружеские отношения с Израилем, предоставил женщинам право голоса, использовал растущее богатство страны для модернизации экономики и системы образования и легко общался с западными бизнесменами и европейскими королевскими особами.

Менее очевидным для сторонних наблюдателей было зреющее недовольство экстравагантными расходами шаха, беспощадными репрессиями (его тайная полиция была печально известна пытками и убийствами диссидентов) и продвижением западных общественных нравов, которые, по мнению консервативных клерикалов и их многочисленных последователей, нарушали основные принципы ислама. Аналитики ЦРУ также не обратили особого внимания на растущее влияние мессианского шиитского священника в изгнании, аятоллы Хомейни, чьи труды и речи осуждали шаха как марионетку Запада и призывали верующих заменить существующий порядок исламским государством, управляемым законами шариата. Поэтому американские чиновники были застигнуты врасплох, когда серия демонстраций в Иране в начале 1978 года переросла в полномасштабную популистскую революцию. К последователям Хомейни на улицах присоединялись недовольные рабочие, безработная молодежь и продемократические силы, добивавшиеся возвращения к конституционному правлению. К началу 1979 года, когда число демонстрантов исчислялось миллионами, шах тихо покинул страну и был ненадолго допущен в США для лечения. Ночные американские новостные программы были заполнены кадрами аятоллы — белобородого, с горящими глазами пророка — сходящего с самолета в триумфальном возвращении из изгнания перед морем обожающих сторонников.

Большинство американцев мало что знали об этой истории, когда разворачивалась революция, — или почему люди в далекой стране вдруг стали сжигать чучело дяди Сэма и скандировать "Смерть Америке". Я точно не знал. В то время мне было семнадцать лет, я еще учился в школе и находился на пороге политического просвещения. Я лишь смутно понимал детали того, что произошло дальше: как Хомейни установил себя в качестве верховного лидера и отодвинул на второй план бывших светских и реформистских союзников; как он сформировал военизированный Корпус стражей исламской революции (КСИР), чтобы подавить любого, кто бросит вызов новому режиму; и как он использовал драму, развернувшуюся, когда радикально настроенные студенты ворвались в посольство США и захватили американских заложников, чтобы помочь укрепить революцию и унизить самую могущественную страну в мире.

Но трудно переоценить, насколько сильно, тридцать лет спустя, последствия этих событий все еще определяли геополитический ландшафт моего президентства. Иранская революция вдохновила целый ряд других радикальных исламских движений, намеревавшихся повторить ее успех. Призыв Хомейни к свержению суннитских арабских монархий превратил Иран и Дом Сауда в злейших врагов и обострил межконфессиональный конфликт на всем Ближнем Востоке. Попытка вторжения Ирака в Иран в 1980 году и последовавшая за этим кровавая восьмилетняя война, в которой страны Персидского залива обеспечивали Саддама Хусейна финансированием, а Советский Союз снабжал армию Хомейни оружием, в том числе химическим, ускорила спонсирование Ираном терроризма как способа компенсировать военные преимущества своих врагов. (Соединенные Штаты при Рейгане цинично пытались получить и то, и другое, публично поддерживая Ирак и тайно продавая оружие Ирану). Клятва Хомейни стереть Израиль с лица земли — проявившаяся в поддержке КСИР таких вооруженных прокси, как базирующаяся в Ливане шиитская милиция "Хезболла" и военное крыло палестинской группы сопротивления "Хамас" — сделала иранский режим главной угрозой безопасности Израиля и способствовала общему ужесточению отношения Израиля к возможному миру со своими соседями. В более широком смысле представление Хомейни о мире как о манихейском столкновении между силами Аллаха и силами "Великого Сатаны" (Америки) просочилось, как яд, в умы не только будущих джихадистов, но и тех, кто на Западе уже склонен рассматривать мусульман как объект подозрений и страха.

Хомейни умер в 1989 году. Его преемник, аятолла Али Хаменеи, священнослужитель, который почти не выезжал за пределы своей страны и никогда больше не собирался, очевидно, сравнялся с Хомейни в своей ненависти к Америке. Несмотря на титул верховного лидера, власть Хаменеи не была абсолютной — он должен был советоваться с влиятельным советом клириков, а повседневная ответственность за управление страной лежала на всенародно избранном президенте. В конце правления администрации Клинтона и в начале правления администрации Буша был период, когда более умеренные силы в Иране получили небольшую поддержку, что открывало перспективы оттепели в американо-иранских отношениях. После 11 сентября 2001 года тогдашний президент Ирана Мохаммад Хатами даже обратился к администрации Буша с предложением помочь Америке в ликвидации последствий в соседнем Афганистане. Но американские чиновники проигнорировали этот жест, а когда президент Буш в своей речи "О положении дел в стране" в 2002 году назвал Иран, наряду с Ираком и Северной Кореей, частью "оси зла", все существовавшие дипломатические окна фактически захлопнулись.