Чтение онлайн

Мы собрались в квартире Валери в Гайд-парке, и за долгим поздним завтраком я объяснил ход своих мыслей, расписал сценарии, которые приведут нас к выдвижению от Демократической партии, и ответил на вопросы о том, чем эта гонка будет отличаться от предыдущих. С Мишель я не стал скрывать, сколько времени меня не будет. Но это было все, я пообещал, что если я проиграю в этой гонке, мы навсегда покончим с политикой.

К тому времени, как я закончил, Валери и Марти были убеждены, несомненно, к огорчению Мишель. Для нее это не было вопросом стратегии, не считая того, что мысль о еще одной кампании нравилась ей примерно так же, как зубная боль. Больше всего ее беспокоило влияние на наши семейные финансы, которые все еще не полностью оправились от предыдущей кампании. Она напомнила мне, что у нас есть студенческие кредиты, ипотека и долги по кредитным картам, о которых нужно думать. Мы еще не начали откладывать деньги на образование наших дочерей, и, кроме того, баллотирование в Сенат потребует от меня прекращения юридической практики, чтобы избежать конфликта интересов, что еще больше снизит наши доходы.

"Если вы проиграете, мы окажемся еще глубже в яме", — сказала она. "А что будет, если вы выиграете? Как мы сможем содержать два дома, в Вашингтоне и Чикаго, когда мы едва можем содержать один?".

Я предвидел это. "Если я выиграю, дорогая, — сказал я, — это привлечет внимание всей страны. Я буду единственным афроамериканцем в Сенате. С более высоким профилем я смогу написать еще одну книгу, и она будет продаваться большим тиражом, что покроет дополнительные расходы".

Мишель резко рассмеялась. Я заработал немного денег на своей первой книге, но ничего близкого к тому, что потребовалось бы для оплаты расходов, о которых я сейчас говорил. По мнению моей жены — да и большинства людей, я думаю, — недописанная книга вряд ли была финансовым планом.

"Другими словами, — сказала она, — у вас в кармане есть волшебные бобы. Это то, о чем вы мне говорите. У тебя есть волшебные бобы, и ты собираешься посадить их, и за ночь огромный бобовый стебель вырастет высоко в небо, и ты заберешься на него, убьешь великана, который живет в облаках, а потом принесешь домой гусыню, несущую золотые яйца. Вот так?"

"Что-то вроде этого", — сказал я.

Мишель покачала головой и посмотрела в окно. Мы обе знали, о чем я прошу. Еще один срыв. Еще одна авантюра. Еще один шаг в направлении того, чего я хотел, а она не хотела.

"Вот и все, Барак", — сказала Мишель. "В последний раз. Но не жди от меня никакой агитации. На самом деле, ты даже не должен рассчитывать на мой голос".

В детстве я иногда наблюдал, как мой дедушка-коммерсант пытался продать по телефону полисы страхования жизни, его лицо выражало страдание, когда он делал холодные звонки по вечерам из нашей квартиры на десятом этаже высотки в Гонолулу. В первые месяцы 2003 года я часто думал о нем, сидя за своим столом в скудно обставленной штаб-квартире моей недавно начатой кампании в Сенат, под плакатом Мухаммеда Али, триумфально стоящего над поверженным Сонни Листоном, и пытаясь подбодрить себя, чтобы сделать еще один звонок по сбору средств.

Кроме Дэна Шомона и кентуккийца Джима Коули, которого мы наняли в качестве руководителя кампании, наш штат состоял в основном из ребят лет двадцати, только половина из которых получала зарплату, а двое из них были еще студентами. Мне было особенно жаль моего единственного штатного специалиста по сбору средств, которому приходилось подталкивать меня к тому, чтобы я брал трубку телефона и просил пожертвования.

Становился ли я лучше в роли политика? Я не могу сказать. На первом запланированном форуме кандидатов в феврале 2003 года я был скован и неэффективен, не смог заставить свой мозг работать в аккуратных фразах, которых требовали такие форматы. Но мой проигрыш Бобби Рашу дал мне четкий план, как улучшить свою игру: Мне нужно было более эффективно взаимодействовать со СМИ, научиться доносить свои идеи в кратких звуковых фразах. Мне нужно было построить кампанию, в которой меньше внимания уделялось бы политическим документам и больше — общению один на один с избирателями. И мне нужно было собрать деньги — много денег. Мы провели множество опросов, которые, казалось, подтверждали, что я могу победить, но только если мне удастся повысить свою узнаваемость с помощью дорогостоящей телевизионной рекламы.

И все же, какой бы змеиной ни была моя гонка в Конгрессе, эта была очаровательной. В апреле Питер Фицджеральд решил не участвовать в перевыборах. Кэрол Мозли Браун, которая, вероятно, получила бы номинацию демократов на свое прежнее место, необъяснимым образом решила баллотироваться в президенты, оставив конкурс открытым. В первичной гонке против шести других демократов я занялся поиском поддержки от профсоюзов и популярных членов нашей делегации в Конгрессе, чтобы укрепить свои позиции в штате и среди либералов. При поддержке Эмиля и демократического большинства в сенате штата я инициировал принятие целого ряда законопроектов, от закона, требующего видеозаписи допросов в делах о смертной казни, до расширения налогового кредита на заработанный доход, что укрепило мои позиции как эффективного законодателя.

Национальный политический ландшафт также склонялся в мою пользу. В октябре 2002 года, еще до объявления своей кандидатуры, меня пригласили выступить против предстоящего вторжения США в Ирак на антивоенном митинге в центре Чикаго. Для будущего кандидата в Сенат политика была мутной. И Экс, и Дэн считали, что четкая и недвусмысленная позиция против войны поможет на демократических выборах. Другие предупреждали, что, учитывая настроение в стране после событий 11 сентября (в то время национальные опросы показывали, что 67 процентов американцев выступают за военные действия против Ирака), вероятность хотя бы краткосрочного военного успеха, а также мое и без того непростое имя и родословную, оппозиция войне может искалечить мою кандидатуру к моменту выборов.

"Америка любит надирать задницы", — предупредил один из друзей.

Я размышлял над этим вопросом около суток и решил, что это будет мой первый тест: Смогу ли я провести ту кампанию, которую обещал себе? Я напечатал короткую речь, пять или шесть минут, и, удовлетворенный тем, что она отражает мои честные убеждения, отправился спать, не отправив ее на проверку команде. В день митинга на Федерал Плаза собралось более тысячи человек, а главным выступающим был Джесси Джексон. Было холодно, дул порывистый ветер. Когда назвали мое имя и я подошел к микрофону, раздались аплодисменты, заглушаемые варежками и перчатками.

"Позвольте мне начать с того, что, хотя этот митинг был объявлен антивоенным, я стою перед вами как человек, который не является противником войны при любых обстоятельствах".

Толпа притихла, не понимая, куда я клоню. Я рассказал о крови, пролитой за сохранение Союза и начало нового рождения свободы; о гордости за то, что мой дед добровольцем ушел воевать после Перл-Харбора; о моей поддержке наших военных действий в Афганистане и моей собственной готовности взять в руки оружие, чтобы предотвратить новое 11 сентября. "Я не выступаю против всех войн", — сказал я. "Против чего я выступаю, так это против глупой войны". Далее я утверждал, что Саддам Хусейн не представлял непосредственной угрозы для США или их соседей, и что "даже успешная война против Ирака потребует от США оккупации неопределенной продолжительности, неопределенной стоимости, с неопределенными последствиями". В конце я предположил, что если президент Буш ищет борьбы, ему следует закончить работу против Аль-Каиды, прекратить поддержку репрессивных режимов и отучить Америку от ближневосточной нефти.

Я занял свое место. Толпа аплодировала. Покидая площадь, я предполагал, что мое выступление будет не более чем сноской. В новостях почти не упоминалось о моем присутствии на митинге.

Всего через несколько месяцев после того, как возглавляемая США военная коалиция начала бомбить Багдад, демократы начали выступать против войны в Ираке. По мере роста числа жертв и хаоса пресса начала задавать вопросы, которые следовало задавать с самого начала. Низовой активизм поднял малоизвестного губернатора Вермонта Говарда Дина на борьбу с кандидатами в президенты 2004 года, такими как Джон Керри, которые голосовали в поддержку войны. Короткая речь, которую я произнес на антивоенном митинге, вдруг показалась провидческой и начала распространяться в Интернете. Моим молодым сотрудникам пришлось объяснять мне, какое отношение имеют "блоги" и "MySpace" к тому потоку новых добровольцев и пожертвований, которые мы вдруг стали получать.

Будучи кандидатом, я развлекался. В Чикаго я проводил субботы, погружаясь в этнические кварталы — мексиканские, итальянские, индийские, польские, греческие — ел и танцевал, участвовал в парадах, целовал младенцев и обнимал бабушек. По воскресеньям я посещал черные церкви, некоторые из которых были скромными магазинчиками, зажатыми между маникюрными салонами и фастфудами, а другие — огромными мегацерквями с парковками размером с футбольное поле. Я путешествовал по пригородам, от лиственного, усеянного особняками Северного побережья до городов к югу и западу от города, где нищета и заброшенные здания делали некоторые из них неотличимыми от самых неблагополучных районов Чикаго. Каждые пару недель я отправлялся на окраину штата — иногда сам, но чаще с Иеремией Поуделом или Анитой Декер, двумя талантливыми сотрудниками, которые руководили моей работой там.