Чтение онлайн

Посетив город Пермь вблизи Уральских гор, мы бродили по кладбищу корпусов ракет СС-24 и СС-25 — последних остатков тактических ядерных боеголовок, когда-то нацеленных на Европу. В Донецке, на востоке Украины, мы осмотрели установку, где склады обычного оружия — боеприпасов, высококачественной взрывчатки, ракет класса "земля-воздух" и даже крошечных бомб, спрятанных в детских игрушках, — были собраны со всей страны и теперь подлежали уничтожению. В Киеве хозяева отвезли нас в полуразрушенный, неохраняемый трехэтажный комплекс в центре города, где Нанн-Лугар финансировал установку новых систем хранения образцов биологических исследований времен холодной войны, включая сибирскую язву и бубонную чуму. Все это было отрезвляюще, все это было доказательством способности людей использовать изобретательность на службе безумия. Но для меня, после стольких лет, проведенных на внутренних проблемах, эта поездка была еще и бодрящей — напоминанием о том, насколько велик мир и каковы глубокие человеческие последствия решений, принимаемых в Вашингтоне.

Наблюдение за работой Дика оставило неизгладимое впечатление. Его гномий лик всегда застывал в безмятежной улыбке, он неустанно отвечал на мои вопросы. Меня поразила тщательность, точность и мастерское владение фактами, которые он демонстрировал на встречах с иностранными чиновниками. Я наблюдал за его готовностью переносить не только задержки в пути, но и бесконечные рассказы и полуденные рюмки водки, зная, что общая вежливость говорит о разных культурах и в конечном итоге может иметь значение для продвижения американских интересов. Для меня это был полезный урок дипломатии, пример того, какое реальное влияние может оказать сенатор.

Затем разразилась буря, и все изменилось.

В течение недели, которую я провел в поездке с Диком, тропическая погодная система, сформировавшаяся над Багамскими островами, пересекла Флориду и опустилась в Мексиканский залив, набирая энергию в более теплых водах и зловеще нацеливаясь на южные берега Соединенных Штатов. К тому времени, когда делегация нашего Сената приземлилась в Лондоне для встречи с премьер-министром Тони Блэром, свирепая и полномасштабная катастрофа была уже на подходе. Ураган "Катрина", обрушившийся на берег со скоростью 125 миль в час, сравнял с землей целые населенные пункты вдоль побережья Мексиканского залива, разрушил дамбы и оставил под водой большую часть Нового Орлеана.

Я не спал полночи, просматривая выпуски новостей, ошеломленный мутным, первобытным кошмаром, проплывающим по экрану телевизора. Там были плавающие трупы, пожилые пациенты, запертые в больницах, стрельба и мародерство, беженцы, сбившиеся в кучу и потерявшие надежду. Видеть такие страдания было достаточно плохо; видеть медленную реакцию правительства, уязвимость стольких бедных людей и представителей рабочего класса заставляло меня стыдиться.

Несколько дней спустя я вместе с Джорджем Г. У. и Барбарой Буш, а также Биллом и Хиллари Клинтон посетил Хьюстон, где тысячи людей, перемещенных ураганом, были доставлены в аварийные убежища, созданные внутри разросшегося конференц-комплекса Astrodome. Вместе с Красным Крестом и FEMA город работал круглосуточно, чтобы обеспечить людей предметами первой необходимости, но когда я переходил от койки к койке, меня поразило, что многие из этих людей, большинство из которых были чернокожими, были брошены задолго до урагана, зарабатывая на жизнь на периферии без сбережений и страховки. Я слушал их рассказы о потерянных домах и пропавших во время наводнения близких, о том, что они не смогли эвакуироваться, потому что у них не было машины или они не могли перевезти больного родителя. Эти люди ничем не отличались от тех, кого я организовывал в Чикаго, ничем не отличались от некоторых тетушек и кузин Мишель. Мне напомнили, что как бы ни изменились мои обстоятельства, их обстоятельства не изменились. Не изменилась и политика страны. Забытые люди и забытые голоса оставались повсюду, игнорируемые правительством, которое часто казалось слепым или безразличным к их нуждам.

Я воспринял их трудности как упрек, и, будучи единственным афроамериканцем в Сенате, решил, что пришло время прекратить мораторий на выступления в национальных СМИ. Я выступил в новостных программах, утверждая, что, хотя я не верю, что расизм был причиной неудачного реагирования на катастрофу Катрина, это говорит о том, как мало правящая партия и Америка в целом вложили в решение проблем изоляции, бедности из поколения в поколение и отсутствия возможностей, которые сохраняются в больших районах страны.

Вернувшись в Вашингтон, я вместе с коллегами разрабатывал планы по восстановлению региона Персидского залива в составе Комитета по национальной безопасности и правительственным делам. Но жизнь в Сенате казалась другой. Сколько лет нужно провести в палате, чтобы действительно изменить жизнь людей, которых я встретил в Хьюстоне? Сколько слушаний в комитетах, провальных поправок и бюджетных положений, согласованных с непокорным председателем, потребуется, чтобы компенсировать ошибочные действия одного директора FEMA, функционера Агентства по охране окружающей среды или ставленника Министерства труда?

Это чувство нетерпения усугубилось, когда несколько месяцев спустя я в составе небольшой делегации Конгресса посетил Ирак. Спустя почти три года после вторжения под руководством США администрация уже не могла отрицать катастрофу, в которую превратилась война. Распустив иракские вооруженные силы и позволив шиитскому большинству агрессивно смещать большое количество мусульман-суннитов с государственных постов, американские чиновники создали ситуацию, которая была хаотичной и все более опасной — кровавый межконфессиональный конфликт, отмеченный эскалацией нападений смертников, взрывами на обочинах дорог и взрывами автомобилей на людных рыночных улицах.

Наша группа посетила американские военные базы в Багдаде, Фаллудже и Киркуке, и с вертолетов Black Hawk, которые перевозили нас, вся страна выглядела изможденной, города были изрыты минометными обстрелами, дороги были жутко тихими, пейзаж покрыт пылью. На каждой остановке мы встречали командиров и солдат, умных и смелых, движимых убеждением, что при должном количестве военной поддержки, технической подготовки и смазки для локтя Ирак когда-нибудь сможет повернуть в нужную сторону. Но мои беседы с журналистами и с горсткой высокопоставленных иракских чиновников говорили о другом. По их словам, злые духи были развязаны, а убийства и репрессии между суннитами и шиитами сделали перспективу примирения далекой, если не недостижимой. Единственное, что удерживало страну вместе, — это тысячи молодых солдат и морских пехотинцев, которых мы направили на службу, многие из них едва окончили среднюю школу. Более двух тысяч из них уже погибли, и еще многие тысячи были ранены. Казалось очевидным, что чем дольше затягивается война, тем больше наши войска становятся мишенями для врага, которого они часто не видят и не понимают.

Возвращаясь в США, я не мог избавиться от мысли о том, что эти дети расплачиваются за высокомерие таких людей, как Дик Чейни и Дональд Рамсфелд, которые поспешно втянули нас в войну, основываясь на ошибочной информации, и отказались, тем не менее, полностью продумать последствия. Тот факт, что более половины моих коллег-демократов одобрили это фиаско, наполнил меня беспокойством совершенно иного рода. Я задавался вопросом, что может случиться со мной, чем дольше я оставался в Вашингтоне, чем больше вживался и чувствовал себя комфортно. Теперь я видел, как это может произойти — как инкрементализм и декорум, бесконечное позиционирование для следующих выборов и групповое мышление панелей кабельных новостей — все это сговорилось, чтобы разрушить ваши лучшие инстинкты и уничтожить вашу независимость, пока все, во что вы когда-то верили, не будет полностью потеряно.

Если раньше я был на грани довольства, считая, что нахожусь на правильной работе, занимаюсь нужным делом в приемлемом темпе, то Катрина и мой визит в Ирак положили конец всему этому. Перемены должны были наступить быстрее — и мне предстояло решить, какую роль я буду играть в их осуществлении.

Не проходит ни одной недели, чтобы я не встретил кого-нибудь — друга, сторонника, знакомого или совершенно незнакомого человека, который настаивает на том, что с первой встречи со мной или когда услышал мое выступление по телевидению, он знал, что я буду президентом. Они говорят мне это с любовью, убежденностью и определенной долей гордости за свою политическую проницательность, талант или прорицание. Иногда они облекают это в религиозную форму. У Бога был план для вас, говорят они мне. Я улыбаюсь и говорю, что хотел бы, чтобы они сказали мне это, когда я думал о том, чтобы баллотироваться; это избавило бы меня от многих стрессов и сомнений в себе.

По правде говоря, я никогда не верил в судьбу. Меня беспокоит то, что она поощряет покорность среди бедных и самоуспокоенность среди сильных мира сего. Я подозреваю, что Божий план, каким бы он ни был, действует в масштабах, слишком больших, чтобы признать наши земные несчастья; что в течение одной жизни случайности и обстоятельства определяют больше, чем мы хотим признать; и что лучшее, что мы можем сделать, это попытаться соотнести себя с тем, что мы считаем правильным, и построить некоторый смысл из нашей путаницы, и с изяществом и нервом играть в каждый момент с той рукой, которая нам выпала.