Чтение онлайн

Снижение налогов Буша, возможно, было плохой политикой, но оно также привело к умеренному снижению налогов большинства американцев, что сделало их откат политически сложным. Опросы постоянно показывали, что большинство американцев выступают за повышение налогов на богатых. Но даже обеспеченные адвокаты и врачи не считали себя богатыми, особенно если они жили в районах с высокими издержками; и после десятилетия, в течение которого 90 процентов нижних слоев населения получали стагнирующие зарплаты, очень немногие считали, что их собственные налоги должны вырасти. Во время предвыборной кампании я и моя команда остановились на том, что мы считали оптимальным вариантом, предложив отменить налоговые льготы Буша выборочно, затронув только те семьи, доход которых превышает 250 000 долларов в год (или отдельных граждан, зарабатывающих более 200 000 долларов). Такой подход получил почти всеобщую поддержку демократов в Конгрессе, затронул бы только 2 процента самых богатых американцев, и при этом принес бы примерно 680 миллиардов долларов в течение следующего десятилетия — средства, которые мы могли бы использовать для расширения программ по уходу за детьми, здравоохранению, профессиональной подготовке и образованию для менее обеспеченных слоев населения.

Я не изменил своего мнения по этому поводу — заставить богатых платить больше налогов было не только вопросом справедливости, но и единственным способом финансирования новых инициатив. Но, как и в случае со многими другими моими предложениями в ходе предвыборной кампании, финансовый кризис заставил меня переосмыслить, когда мы должны попытаться это сделать. В начале моего срока, когда казалось, что страна может скатиться в депрессию, моя экономическая команда убедительно доказывала, что любое повышение налогов — даже направленное на богатых людей и компании из списка Fortune 500 — будет контрпродуктивным, поскольку оно заберет деньги из экономики именно в то время, когда мы хотим, чтобы люди и предприятия начали тратить. Поскольку экономика едва идет на поправку, перспектива повышения налогов все еще заставляла команду нервничать.

И, как уже было сказано, Митч Макконнелл угрожал заблокировать все, что меньше, чем полное продление налоговых льгот Буша. Это означало, что наш единственный вариант избавиться от них немедленно — вариант, который многие прогрессивные комментаторы призывали нас принять — заключался в том, чтобы ничего не делать и просто позволить всем автоматически вернуться к более высоким налоговым ставкам, установленным Клинтоном, первого января. Затем демократы могли бы вернуться в новом году и предложить заменяющее законодательство, которое бы снизило налоговые ставки для американцев, зарабатывающих менее $250 000 в год, по сути, осмелившись заставить республиканцев проголосовать против.

Это была стратегия, которую мы серьезно рассматривали. Но Джо Байден и наша законодательная команда опасались, что, учитывая то, как сильно мы проиграли на промежуточных выборах, демократы-центристы могут расколоть ряды по этому вопросу, а затем республиканцы воспользуются этими дезертирами, чтобы провести голосование, которое сделает снижение налогов постоянным. Если отбросить политику, то проблема игры в салочки с GOP, решил я, заключалась в том, какое непосредственное воздействие это окажет на все еще хрупкую экономику. Даже если мы сможем удержать наших демократов в узде, а республиканцы в конечном итоге прогнутся под давлением, прохождение любого налогового законодательства через разделенный Конгресс может занять месяцы. Тем временем, американцы среднего и рабочего класса будут получать меньшие зарплаты, предприятия еще больше ограничат свои инвестиции, фондовый рынок снова упадет, и экономика почти наверняка снова окажется в рецессии.

Продумав различные сценарии, я отправил Джо на Капитолийский холм для переговоров с Макконнеллом. Мы бы поддержали продление на два года всех налоговых льгот Буша — но только в том случае, если бы республиканцы согласились продлить чрезвычайные пособия по безработице, налоговый кредит для низшего и среднего классов, предусмотренный Законом о восстановлении (Making Work Pay), и еще один пакет возвращаемых налоговых кредитов для работающих бедняков на эквивалентный период. Макконнелл немедленно отказался. Заявив ранее, что "самое главное, чего мы хотим добиться, это чтобы президент Обама стал президентом на один срок", он, очевидно, не хотел позволить мне заявить, что я снижу налоги для большинства американцев без того, чтобы республиканцы заставили меня это сделать. Не могу сказать, что я был удивлен; одной из причин, по которой я выбрал Джо в качестве посредника — помимо его опыта работы в Сенате и законодательной хватки — было мое понимание того, что, по мнению Макконнелла, переговоры с вице-президентом не возбуждали базу республиканцев в той же степени, что и любая видимость сотрудничества с (черным, мусульманским социалистом) Обамой.

После долгих переговоров и после того, как мы согласились обменять налоговый кредит на оплату труда на снижение налога на заработную плату, Макконнелл, наконец, сдался, и 6 декабря 2010 года я смог объявить, что всеобъемлющее соглашение было достигнуто.

С точки зрения политики, мы были довольны результатом. Хотя было больно сохранять снижение налогов для богатых еще на два года, нам удалось продлить налоговые льготы для семей среднего класса, одновременно привлекая дополнительные $212 млрд. на экономические стимулы, специально направленные на наиболее нуждающихся американцев — такой пакет, у которого не было бы шансов пройти через Палату представителей, контролируемую республиканцами, в качестве отдельного законопроекта. Что касается политики, стоящей за этой сделкой, я объяснил Валери, что двухлетний срок представляет собой пари с высокими ставками между республиканцами и мной. Я ставил на то, что в ноябре 2012 года у меня будет успешная кампания по переизбранию, что позволит мне прекратить сокращение налогов для богатых с позиции силы. Они ставили на то, что победят меня, и что новый президент-республиканец поможет им сделать налоговые сокращения Буша постоянными.

Тот факт, что сделка оставляла так много шансов на следующие президентские выборы, может объяснить, почему она сразу же вызвала возмущение левых комментаторов. Они обвинили меня в том, что я уступил Макконнеллу и Бонеру и был скомпрометирован моими приятелями с Уолл-стрит и такими советниками, как Ларри и Тим. Они предупреждали, что сокращение налога на заработную плату ослабит трастовые фонды социального обеспечения, что возвратные налоговые кредиты для работающих бедняков окажутся эфемерными, и что через два года сокращение налогов Буша для богатых станет постоянным, как того всегда хотели республиканцы.

Другими словами, они тоже ожидали, что я проиграю.

Так случилось, что на той же неделе в середине декабря, когда мы объявили о сделке с Макконнеллом, Билл Клинтон посетил меня в столовой Овального кабинета. Напряженность, существовавшая между нами во время предвыборной кампании, к тому времени в основном рассеялась, и мне было полезно услышать уроки, которые он извлек после аналогичного поражения на промежуточных выборах от Ньюта Гингрича в 1994 году. В какой-то момент мы перешли к деталям налогового соглашения, которое я только что заключил, и Клинтон не мог быть более восторженным.

"Вам нужно рассказать об этом некоторым нашим друзьям", — сказал я, отметив, что мы получаем отпор от определенных демократических кругов.

"Если у меня будет возможность, я это сделаю", — сказала Клинтон.

Это натолкнуло меня на мысль. "Как насчет того, чтобы получить шанс прямо сейчас?" Прежде чем он успел ответить, я подошел к столу Кэти и попросил ее попросить команду прессы собрать всех корреспондентов, которые были в здании. Через пятнадцать минут мы с Биллом Клинтоном вошли в комнату для брифингов Белого дома.

Объяснив изумленным репортерам, что они, возможно, захотят узнать мнение о нашей налоговой сделке от человека, который курировал едва ли не лучшую экономику США за всю новейшую историю, я передал трибуну Клинтону. Бывшему президенту не потребовалось много времени, чтобы завладеть залом, собрав все свое хрипловатое, прикусывающее губы арканзасское обаяние, чтобы доказать необходимость нашей сделки с Макконнеллом. На самом деле, вскоре после начала импровизированной пресс-конференции я понял, что у меня есть еще одно обязательство, но Клинтон явно получал такое удовольствие, что я не хотел его прерывать. Вместо этого я наклонился к микрофону, чтобы сказать, что мне пора уходить, но президент Клинтон может остаться. Позже я спросил Гиббса, как все это было.

"Освещение было великолепным", — сказал Гиббс. Хотя несколько "говорящих голов" сказали, что вы принизили себя, предоставив Клинтон платформу".

Я не слишком беспокоился по этому поводу. Я знал, что в то время показатели Клинтона были намного выше моих, отчасти потому, что консервативная пресса, которая раньше очерняла его, теперь сочла полезным предложить его в качестве контраста со мной, такого разумного, центристского демократа, с которым, по их словам, республиканцы могли бы работать. Его одобрение помогло бы нам продать сделку широкой общественности и подавить возможный бунт среди демократов в Конгрессе. Это была ирония, с которой я, как и многие современные лидеры, в конце концов научился жить: Вы никогда не выглядели так умно, как бывший президент в кулуарах.