Чтение онлайн

Тем не менее, март закончился без единой жертвы со стороны США в Ливии, и при приблизительной стоимости в 550 миллионов долларов — не намного больше, чем мы тратили в день на военные операции в Ираке и Афганистане — мы выполнили нашу задачу по спасению Бенгази и соседних городов и, возможно, десятков тысяч жизней. По словам Саманты, это было самое быстрое международное военное вмешательство для предотвращения массового злодеяния в современной истории. Что произойдет с правительством Ливии, оставалось неясным. Поскольку Каддафи отдавал приказы о новых нападениях даже перед лицом бомбардировок НАТО, а оппозиция подпитывалась свободной коалицией повстанческих ополчений, я и моя команда беспокоились о перспективе затяжной гражданской войны. По словам американского дипломата, которого Хиллари направила в Бенгази для связи с формирующимся там правящим советом, оппозиция, по крайней мере, говорит все правильные вещи о том, как будет выглядеть Ливия после Каддафи, подчеркивая важность свободных и честных выборов, прав человека и верховенства закона. Но не имея демократических традиций или институтов, на которые можно было бы опереться, члены совета выполняли свою работу, а поскольку полиции Каддафи больше нет, ситуация с безопасностью в Бенгази и других повстанческих районах приобрела аспект Дикого Запада.

"Кого это мы послали в Бенгази?" спросил я, услышав одну из таких передач.

"Парень по имени Крис Стивенс", — сказал мне Денис. "Раньше он был поверенным в делах в посольстве США в Триполи, а до этого занимал множество постов на Ближнем Востоке. Очевидно, он с небольшой командой пробрался в Бенгази на греческом грузовом судне. Предполагается, что он превосходен".

"Смелый парень", — сказал я.

В одно тихое воскресенье апреля я оказался один в резиденции — девочки ушли куда-то со своими приятелями, Мишель обедала с друзьями — и решил спуститься вниз, чтобы поработать. День был прохладный, около шестидесяти с примесью солнца и облаков, и, идя вдоль колоннады, я не спеша любовался пышными клумбами тюльпанов — желтых, красных, розовых, — которые смотрители высадили в Розовом саду. По выходным я редко работала за стойкой "Резолют", поскольку там всегда проходило хотя бы несколько экскурсий по Западному крылу, и посетители могли мельком взглянуть на Овальный кабинет из-за красной бархатной веревки, только если меня там не было. Вместо этого я обычно устраивался в прилегающей к Овальному кабинету столовой и кабинете — уютной, уединенной зоне, заполненной памятными вещами, которые я собирал в течение многих лет: обложка журнала Life в рамке с изображением марша в Сельме, подписанная Джоном Льюисом; кирпич из адвокатской конторы Авраама Линкольна в Спрингфилде; пара боксерских перчаток Мухаммеда Али; картина Теда Кеннеди с изображением береговой линии Кейп-Кода, которую он прислал мне в подарок после того, как я полюбовался ею в его кабинете. Но когда облака разошлись и солнечный свет забрызгал окно, я переместился на террасу патио, расположенную прямо перед столовой — прекрасное, уединенное место с живой изгородью и насаждениями с одной стороны и небольшим фонтаном с другой.

Я принесла стопку записок, чтобы прочитать, но мысли все время уходили в сторону. Я только что объявил, что буду баллотироваться на перевыборы. Это была формальность, вопрос подачи документов и съемки короткого видеообращения — разительный контраст с тем пьянящим, холодным днем в Спрингфилде четырьмя годами ранее, когда я объявил о своей кандидатуре перед многотысячной толпой, обещая принести надежду и перемены. Казалось, что это было вечность назад, время оптимизма, юношеской энергии и неоспоримой невинности. Моя кампания по переизбранию будет совсем другим делом. Будучи уверенными в моей уязвимости, республиканцы уже выстраивались в очередь за возможностью баллотироваться против меня. Я заметил, что моя политическая команда начала встраивать в мое расписание серию ранних сборов средств, предвкушая дорогостоящее, бескомпромиссное состязание. Часть меня возмущала идея подготовки к выборам так скоро — ведь если моя первая кампания казалась далеким воспоминанием, то моя фактическая работа на посту президента как будто только началась. Но спорить об этом было бессмысленно. Я и сам мог прочитать результаты опросов.

Ирония заключалась в том, что наши труды предыдущих двух лет наконец-то принесли плоды. Когда я не занимался вопросами внешней политики, я путешествовал по стране, рассказывая о закрытых автомобильных заводах, которые только что открылись, о малых предприятиях, которые удалось спасти, о ветряных электростанциях и энергоэффективных автомобилях, которые указывали путь в будущее чистой энергии. Ряд инфраструктурных проектов, финансируемых Актом восстановления, — дороги, общественные центры, линии легкорельсового транспорта — были уже завершены. Множество положений ACA уже вступили в силу. Во многих отношениях мы сделали федеральное правительство лучше, эффективнее и отзывчивее. Но пока экономика действительно не начнет набирать обороты, все это не будет иметь большого политического значения. Пока что нам удалось предотвратить "двойную рецессию", во многом благодаря миллиардам стимулирующих долларов, которые мы прикрепили к продлению налоговых льгот Буша во время сессии уходящего года. Но только едва-едва. И, судя по всему, новое большинство в Палате представителей намерено повернуть экономику вспять.

С момента своего избрания спикером в январе Джон Бонер настаивал на том, что республиканцы намерены выполнить свое предвыборное обещание покончить с тем, что он назвал "уничтожающим рабочие места потоком расходов последних двух лет". Выступая после моего обращения "О положении дел в стране" в 2011 году, Пол Райан, председатель бюджетного комитета Палаты представителей, предсказал, что в результате таких бесконтрольных расходов федеральный долг "скоро затмит всю нашу экономику и вырастет до катастрофического уровня в ближайшие годы". Новый состав членов GOP, многие из которых баллотировались на платформе "Чайной партии", настойчиво требовали от Бонера немедленного, радикального и постоянного сокращения размера федерального правительства — сокращения, которое, по их мнению, наконец-то восстановит конституционный порядок в Америке и вернет их страну назад от коррумпированной политической и экономической элиты.

Чисто с экономической точки зрения, все мы в Белом доме считали, что принятие программы глубокого сокращения федеральных расходов, предложенной Палатой представителей GOP, приведет к абсолютной катастрофе. Безработица оставалась на уровне около 9 процентов. Рынок жилья еще не восстановился. Американцы все еще пытались погасить долг в 1,1 триллиона долларов по кредитным картам и другим кредитам, накопленным за предыдущее десятилетие; миллионы людей задолжали по ипотечным кредитам больше, чем стоили их дома. Предприятия и банки столкнулись с подобным долговым похмельем и по-прежнему осторожно относились к инвестициям в расширение производства или выдаче новых кредитов. Это правда, что федеральный дефицит резко вырос с тех пор, как я вступил в должность, — в основном в результате снижения налоговых поступлений и увеличения расходов на социальные программы после того, что теперь принято называть Великой рецессией. По моей просьбе Тим Гайтнер уже разрабатывал планы по возвращению дефицита на докризисный уровень после полного восстановления экономики. Я также создал комиссию во главе с бывшим главой администрации Клинтона Эрскином Боулзом и бывшим сенатором от штата Вайоминг Аланом Симпсоном, чтобы разработать разумный план долгосрочного сокращения дефицита и долга. Но на данный момент лучшее, что мы могли сделать для снижения дефицита, — это стимулировать экономический рост, а при таком слабом совокупном спросе это означало увеличение федеральных расходов, а не их уменьшение.

Проблема заключалась в том, что я проиграл спор на промежуточных выборах, по крайней мере, среди тех, кто потрудился прийти на избирательные участки. Республиканцы не только могли утверждать, что они следуют воле избирателей, стремясь сократить расходы, но результаты выборов, казалось, превратили весь Вашингтон в ястребов дефицита. СМИ вдруг забили тревогу по поводу того, что Америка живет не по средствам. Комментаторы осуждали долговое наследие, которое мы навязываем будущим поколениям. Даже руководители компаний и представители Уолл-стрит, многие из которых прямо или косвенно выиграли от спасения финансовой системы, имели смелость вскочить на борца с дефицитом, настаивая на том, что политикам в Вашингтоне давно пора совершить "мужественный" поступок, сократив "расходы на обеспечение" — используя вводящий в заблуждение термин для обозначения социального обеспечения, Medicare, Medicaid и других программ социальной защиты. (Мало кто из них выразил заинтересованность в том, чтобы пожертвовать своими налоговыми льготами для решения этого предполагаемого кризиса).

В нашей первой стычке с Бонером по поводу уровней финансирования на оставшуюся часть 2011 финансового года мы уступили всего 38 миллиардов долларов на сокращение расходов, что было достаточно большой суммой для Бонера, чтобы вернуть ее членам своей консервативной фракции (первоначально они требовали почти в два раза больше), но достаточно небольшой в бюджете на 3,6 триллиона долларов, чтобы избежать реального экономического ущерба — тем более, что большая часть этих сокращений представляла собой бухгалтерские трюки и не привела к сокращению жизненно важных услуг или программ. Однако Бонер уже дал понять, что республиканцы скоро вернутся за новыми требованиями, даже предположил, что его фракция может не дать голосов, необходимых для увеличения установленного законом лимита долга, если мы не выполним будущие требования. Никто из нас не верил, что GOP действительно будет действовать настолько безответственно. В конце концов, повышение потолка долга — это обычная законодательная обязанность, которую выполняют обе партии, вопрос оплаты расходов, которые Конгресс уже одобрил, и неспособность сделать это приведет к тому, что Соединенные Штаты впервые в истории объявят дефолт по своему долгу. Тем не менее, тот факт, что Бонер даже затронул такую радикальную идею, и то, что она быстро получила поддержку среди членов "Чайной партии" и консервативных СМИ, давало представление о том, что его ждет.

Неужели, задавался я вопросом, именно к этому свелось мое президентство? К арьергардным действиям, чтобы удержать республиканцев от саботажа американской экономики и отмены всего, что я сделал? Могу ли я действительно надеяться найти общий язык с партией, которая все больше и больше считает оппозицию ко мне своим объединяющим принципом, целью, превосходящей все остальные? Была причина, по которой при продаже нашей недавней бюджетной сделки своей фракции Бонер, очевидно, подчеркнул, насколько "сердитым" я был во время наших обсуждений — полезная выдумка, которую я сказал своей команде не оспаривать в интересах поддержания сделки на должном уровне. Для его членов не было более выгодного предложения. На самом деле, все больше и больше я замечал, как настроение, которое мы впервые наблюдали в угасающие дни предвыборных митингов Сары Пэйлин и далее в течение лета "Чайной партии", переместилось с задворков политики GOP в центр — эмоциональная, почти висцеральная реакция на мое президентство, отличная от любых различий в политике или идеологии. Как будто само мое присутствие в Белом доме вызвало глубоко укоренившуюся панику, ощущение, что естественный порядок был нарушен.

Именно это понял Дональд Трамп, когда начал распространять утверждения о том, что я не родился в Соединенных Штатах и поэтому являюсь незаконнорожденным президентом. Миллионам американцев, напуганных появлением чернокожего человека в Белом доме, он обещал эликсир от их расовой тревоги.

Предположение о том, что я родился не в Соединенных Штатах, было не новым. По крайней мере, один консервативный чудак выдвинул эту теорию еще во время моей сенатской гонки в Иллинойсе. Во время президентской кампании некоторые недовольные сторонники Хиллари вновь распространили это утверждение, и хотя ее кампания решительно от него открестилась, консервативные блоггеры и ток-радисты подхватили его, вызвав лихорадочную рассылку по электронной почте среди правых активистов. К тому времени, когда "Чайная партия" ухватилась за это во время моего первого года пребывания у власти, эта история разрослась в полноценную теорию заговора: я не просто родился в Кении, говорилось в ней, но и был тайным мусульманским социалистом, маньчжурским кандидатом, которого готовили с детства и подбросили в США с помощью поддельных документов для проникновения в высшие эшелоны американского правительства.

Тем не менее, только 10 февраля 2011 года, за день до того, как Хосни Мубарак покинул Египет, эта абсурдная теория получила реальное развитие. Во время выступления на Конференции консервативных политических действий в Вашингтоне Трамп намекнул, что может баллотироваться в президенты, заявив, что "наш нынешний президент вышел из ниоткуда…. люди, которые учились с ним в школе, никогда его не видели, они не знают, кто он такой. Это безумие".

Сначала я не обращал на это внимания. Моя биография была исчерпывающе задокументирована. Мое свидетельство о рождении хранилось на Гавайях, и мы разместили его на моем сайте еще в 2008 году, чтобы справиться с первой волной того, что стало называться "биртеризмом". Мои бабушка и дедушка сохранили вырезку из газеты Honolulu Advertiser от 13 августа 1961 года, в которой сообщалось о моем рождении. В детстве я каждый день по дороге в школу проходил мимо медицинского центра Капи'олани, где рожала моя мать.