Чтение онлайн

Песня, которая началась с Эдит Чайлдс и ее большой шляпы в маленькой комнате в Гринвуде, Южная Каролина, более года назад, теперь поднималась спонтанно, проносясь через толпы в сорок или пятьдесят тысяч человек, когда люди заполняли футбольные поля и городские парки, неустрашимые не по сезону жаркой октябрьской погодой. Зажигай, готовься! Заряженные, готовые к работе! Мы построили что-то вместе; можно было почувствовать энергию, как физическую силу. Когда до выборов оставалось всего несколько недель, наши офисы на местах судорожно пытались найти достаточно места, чтобы вместить большое количество людей, записавшихся в волонтеры; графический плакат Шепарда Фэйри под названием HOPE со стилизованной красно-бело-синей версией моего лица, смотрящего вдаль, казался неожиданно вездесущим. Казалось, что кампания вышла за рамки политики и перешла в сферу популярной культуры. "Ты — новая "фишка", — дразнила Валери.

Это меня беспокоило. Вдохновение, которое давала наша кампания, вид стольких молодых людей, вновь поверивших в свою способность добиться перемен, объединение американцев по расовым и социально-экономическим признакам — это было воплощением всего того, о чем я когда-то мечтал, что возможно в политике, и это вызывало у меня гордость. Но продолжающееся возвышение меня как символа противоречило моим организаторским инстинктам, чувству, что изменения касаются "нас", а не "меня". Это также дезориентировало меня в личном плане, заставляя постоянно оценивать ситуацию, чтобы убедиться, что я не купилась на шумиху, и напоминать себе о дистанции между напыщенным образом и несовершенным, часто неопределенным человеком, которым я являлась.

Я также боролся с вероятностью того, что если меня изберут президентом, то я не смогу оправдать те завышенные ожидания, которые теперь возлагались на меня. После победы на выборах демократов я начал по-другому относиться к чтению газет, что привело меня в состояние шока. Каждый заголовок, каждая история, каждое разоблачение были для меня очередной проблемой, которую нужно было решить. А проблемы накапливались быстро. Несмотря на принятие TARP, финансовая система оставалась парализованной. Рынок жилья находился в упадке. Экономика сокращала рабочие места ускоренными темпами, и ходили слухи, что "Большая тройка" автопроизводителей скоро окажется под угрозой.

Ответственность за решение этих проблем меня не пугала. Более того, я радовался этому шансу. Но из всего, что я узнавал, следовало, что ситуация, скорее всего, станет значительно хуже, прежде чем улучшится. Разрешение экономического кризиса — не говоря уже о завершении двух войн, обеспечении здравоохранения и попытках спасти планету от катастрофического изменения климата — должно было стать долгим, тяжелым трудом. Для этого потребуются сотрудничающий Конгресс, готовые к сотрудничеству союзники и информированные, мобилизованные граждане, способные поддерживать давление на систему, а не одинокий спаситель.

Что же произойдет, если перемены не наступят достаточно быстро? Как эти ликующие толпы будут реагировать на неизбежные неудачи и компромиссы? Между мной и командой появилась шутка: "Мы уверены, что хотим выиграть эту штуку? Еще не поздно бросить его". Марти выразил более этническую версию того же чувства: "Двести тридцать два года они ждут, пока страна развалится, прежде чем передать ее брату!".

–

Больше, чем все, что связано с предвыборной кампанией, мое настроение в последние дни октября скрашивали новости с Гавайев. Майя позвонила и сказала, что врачи не думают, что Тоот протянет долго, возможно, не больше недели. Сейчас она прикована к арендованной больничной койке в гостиной своей квартиры, находится под присмотром медсестры хосписа и принимает паллиативные лекарства. Хотя накануне вечером она поразила мою сестру внезапным приступом ясности, попросив последние новости кампании вместе с бокалом вина и сигаретой, теперь она то погружалась, то выходила из сознания.

И вот, за двенадцать дней до выборов, я совершил тридцатишестичасовую поездку в Гонолулу, чтобы попрощаться. Майя ждала меня, когда я приехал в квартиру Тота; я увидел, что она сидела на диване с парой коробок из-под обуви со старыми фотографиями и письмами. "Я подумала, что ты захочешь забрать кое-что с собой", — сказала она. Я взяла несколько фотографий с журнального столика. Мои бабушка и дедушка и моя восьмилетняя мама, смеющиеся на травянистом поле в Йосемити. Я в возрасте четырех или пяти лет, катаюсь на плечах дедушки, когда вокруг нас плещутся волны. Мы вчетвером с Майей, еще совсем маленькой, улыбаемся перед рождественской елкой.

Сев на стул рядом с кроватью, я взяла руку бабушки в свою. Ее тело истощилось, а дыхание было затруднено. Время от времени ее сотрясал сильный металлический кашель, похожий на скрежет шестеренок. Несколько раз она тихо прошептала, но слова, если они вообще были, ускользнули от меня.

Какие сны она могла видеть? Мне было интересно, удавалось ли ей оглянуться назад и подвести итоги, или она считала это слишком большой индульгенцией. Мне хотелось думать, что она действительно оглядывалась назад; что она наслаждалась воспоминаниями о давнем возлюбленном или о прекрасном, залитом солнцем дне своей юности, когда ей улыбнулась удача и мир показался большим и полным перспектив.

Я вспомнил разговор с ней, который состоялся, когда я учился в средней школе, примерно в то время, когда ее хронические проблемы со спиной стали мешать ей ходить подолгу.

"Главное в старости, Бар, — говорил мне Тут, — это то, что внутри ты все тот же человек". Я помню, как ее глаза изучали меня через толстые бифокальные линзы, словно желая убедиться, что я внимателен. "Ты заперт в этой чертовой конструкции, которая начинает разваливаться. Но это все еще ты. Понимаешь?"

Теперь да.

Следующий час или около того я сидел и разговаривал с Майей о ее работе и семье, все время поглаживая сухую, костлявую руку Тута. Но в конце концов в комнате стало слишком тесно от воспоминаний — они сталкивались, сливались, преломлялись, как картинки в калейдоскопе, — и я сказал Майе, что хочу поскорее выйти на улицу. После консультаций с Гиббсом и сотрудниками Секретной службы было решено, что прессу внизу не будут информировать, и я поднялся на лифте на цокольный этаж и вышел через гараж, повернув налево по узкой улице, которая проходила за жилым домом моих бабушки и дедушки.

За тридцать пять лет улица почти не изменилась. Я прошел мимо небольшого синтоистского храма и общественного центра, затем мимо рядов деревянных домов, разделенных иногда трехэтажными бетонными многоквартирными домами. Свой первый баскетбольный мяч — подарок отца, когда мне было десять лет, — я забросил на эту улицу, отбивая мяч по неровному тротуару по пути на площадку и обратно в близлежащую начальную школу. Зуб говорила, что всегда знает, когда я приду домой к ужину, потому что слышит, как этот чертов мяч подпрыгивает с высоты десяти этажей. Я бежал по этой улице в супермаркет, чтобы купить ей сигареты, мотивированный ее обещанием, что на сдачу я смогу купить шоколадку, если вернусь через десять минут. Позже, когда мне было пятнадцать, я шел по этой же улице домой после смены на моей первой работе, забирая мороженое в "Баскин-Роббинс" за углом, и Тоот искренне смеялась, когда я ворчал ей о своей мизерной зарплате.

Другое время. Другая жизнь. Скромная и не имеющая значения для остального мира. Но она дала мне любовь. Когда Тота не станет, не останется никого, кто бы помнил ту жизнь или помнил меня в ней.

Я услышал позади себя топот ног: пресс-пул каким-то образом узнал о моей незапланированной экскурсии и собрался на тротуаре через дорогу, операторы толкались, чтобы подготовить кадры, репортеры с микрофонами неловко смотрели на меня, явно сомневаясь, стоит ли выкрикивать вопрос. Они вели себя прилично, действительно просто выполняли свою работу, и в любом случае я проехал всего четыре квартала. Я помахал прессе рукой и повернулся, чтобы вернуться в гараж. Идти дальше не было смысла, я понял: то, что я искал, уже не было там.