Земля обетованная
Шрифт:
Он пишет в письме к другу: «… Лодзь привлекает меня разнообразием и яркостью явлений, отсутствием каких бы то ни было схем, шквалом инстинктов, попранием всех и вся, мощью, сравнимой со стихией. Это хаос, это грязь, сброд, дикость, злодеяния, неудачи, жертвы, метания, крах. Это сточная канава всех этих гадостей; это дикая борьба за рубль, бешеная сарабанда у алтаря золотого тельца — мир отвратительный, но в то же время грандиозный!
Я это вижу и ощущаю. Смогу ли найти этому форму, вдохнуть в героев жизнь, будут ли мои фабрики жить как настоящие — не знаю, пока ничего не знаю. Знаю только, что не пишу этот роман, а исторгаю его из себя, и хотел бы исторгнуть как можно скорее, ибо трудно, мучительно переносить этот рой людей. Меня просто распирает от монстров-фабрик, мне не дают покоя машины, дрожание которых я чувствую всем телом, их гул и грохот будит меня по ночам…»
В другом письме Реймонт развивает эту мысль: «Лодзь… интересна мне с разных точек зрения: 1. Развития промышленности, разрастания города, обогащения поистине в американском темпе; 2. Психологии масс, которые валят в город за хлебом, смешения этих людей и формирования из их числа особого человеческого типа — так называемого лодзерменша; 3. Влияния, которое оказывает такой полип, как Лодзь, на всю страну; 4. Перемалывания поляков в космополитической мельнице и т. д.
Для меня Лодзь — не просто экономическая сила. Это — сила мистическая, не суть, добрая или злая. Это — сила, которая подчиняет себе все общественные слои, которая поглощает крестьянина, отрывает его от земли, вырывает его с корнем, и то же самое происходит с интеллигентом, предпринимателем, рабочим. Это — огромное, вечно ненасытное чрево, переваривающее людей и землю. И миллионер, и беднейший рабочий здесь всего лишь сырье, простое топливо… Мне нравится вид людской массы, я люблю все стихийное, все, что становится прямо на глазах, и все это есть в Лодзи. Поэтому не удивляйтесь, что меня сжирает лихорадочная страсть — нащупать пульс этой невероятно бурной жизни. Лодзь для меня эпос, и эпос столь современный и столь могущественный, что все древние эпосы по сравнению с ним — пустяк».
Эти два пространных высказывания Реймонта объясняют цель и позицию писателя.
Сюжет «Земли обетованной» словно подсмотрен в жизни: три друга, три «лодзинских брата» — Кароль Боровецкий, Макс Баум и Мориц Вельт, поляк, немец и еврей, собираются начать собственное дело. Вокруг этого разворачиваются события, плетется интрига, в которую так или иначе вовлекаются десятки персонажей «многонаселенного» романа: хлопковые, шерстяные и шелковые цари и царьки, фабриканты и банкиры, купцы и перекупщики, инженеры и рабочие, конторщики и врачи, светские дамы и девицы на выданье…
Кажется, Реймонт не упускает ни одного из характерных проявлений жизни Лодзи конца XIX в.: модернизируются и расширяются фабрики, погибает ручное ремесло, малые предприятия поглощаются крупными. Писатель показывает различные способы обогащения (в том числе такие, как спекуляция, инсценированные банкротства и т. п.), разорение шляхты, массовый исход бедноты из деревень, ее пролетаризацию, наконец, нарастающий протест рабочих против жесточайшей эксплуатации. Словом, парафразируя известное высказывание, из романа Реймонта о становлении капитализма на польских землях можно узнать не меньше, чем из книг специалистов.
Лодзь всегда в движении: одни наживаются, другие терпят крах, кто-то сегодня на гребне удачи, а кто-то в бездне отчаяния…
Дельцы торопятся, им некогда перевести дыхание. И Реймонт спешит за своими героями, совершая переходы из шумных фабричных цехов в конторы, заваленные бумагами, из роскошных дворцов в ветхие лачуги, из пивных, где дельцы предаются пьяным оргиям, в будуары светских львиц, а оттуда выходит на грязные, зловонные улицы…
Интерьеры сменяются пленэрами, мелькают лица, фразы обрываются на полуслове, день гонит ночь — темп взят Реймонтом почти кинематографический. Кажется, раскаленное колесо романа не выдержит нагрузки и вот-вот даст трещину.
Реймонт сам признавался: «Я со страхом думаю о все отдаляющейся минуте, когда смогу поставить под последней строкой слово «конец»… Иногда я досадую на себя, на свою фантазию, подбрасывающую мне все новые и новые детали, факты, типы…»
Избыточную повествовательную щедрость Реймонта отмечали и критики: «Недостатки его прозы — не в бессилии, а в чрезмерной силе. Дорвавшись до пера, он хочет буквально извергнуть из своего воображения огромную толпу персонажей, которые домогаются рождения. Их так много, что писатель не может справиться с ними… Но все они как живые, живут не только на бумаге».
Ощущение «несбалансированности» повествования в «Земле обетованной» проистекает и из того, что в ней нет традиционной для жанра романа опорной конструкции: главного героя. Кароль Боровецкий, не раз выдвигающийся в произведении на первый план, всего лишь пружина, которая приводит в действие другие силы.
«Земля обетованная» — роман-панорама. И пожалуй, правы те, кто предлагает видеть в нем своего рода симфонию. Тематизм, разработка, рефрен, вариации, многократные кульминации, кода — те элементы музыкальной формы, которые соединяют отдельные эпизоды в целостное произведение.
Лодзь в «Земле обетованной» — это прибежище пороков: подлости, цинизма, алчности, чванства. Забвению преданы честь и порядочность.
Написанные Реймонтом типы горожан оказались настолько точными, что многие лодзинцы узнавали друг друга на страницах романа. В городе роились сплетни и домыслы. Резко увеличилось число подписчиков газеты, в которой роман публиковался. Но росло и возмущение лодзинских финансовых и промышленных заправил. В адрес Реймонта сыпались угрозы. Он недоумевал: «Это я-то пишу с натуры?!» Но после злобных выпадов появляться в Лодзи без охраны не решался.
Столь же достоверно писатель запечатлел Лодзь как обиталище людских несчастий. Здесь все одиноки. Деловые интересы людей пересекаются, но духовной связи между ними нет. Дружба предана, любовь продана. Брак стал торговой сделкой. Чувство усталости от изнурительного труда, чувство опустошенности и сиротливости настигает в Лодзи всех, в том числе самых удачливых и благополучных. Рабочие и инженеры становятся рабами машин, хозяева — рабами собственных миллионов.
Наконец, Лодзь — это арена борьбы всех со всеми; «это лес, это пуща; есть у тебя крепкие когти — смело иди вперед и безоглядно души ближних, не то они тебя задушат…» Враждуют заводчики и рабочие, соперничают друзья, стена непонимания разделяет детей и родителей, разводит влюбленных…
И еще один конфликт, весьма острый в Лодзи на рубеже столетий, прорисован в романе очень четко — конфликт этнический. Тут Реймонт не щадит красок. Даже сгущает их.
Позиция писателя во многом объясняется тем, что поляки, не имевшие в то время собственной государственности, должны были неустанно подтверждать свое существование как нации. Они должны были держать оборону во всех сферах жизни: сохранять язык, религию, культуру. В представлении поляков их национальным ценностям угрожал космополитизм. Традиционные шляхетский и деревенский уклады были разрушены. В этой новой ситуации поляки должны были завоевывать сферу экономики. Последнее было делом достаточно сложным: капитал в Лодзи в основном принадлежал немецким и еврейским предпринимателям. Поляки не без труда пробивались на промышленный рынок. Вопрос польского присутствия в промышленности не был вопросом только экономическим.
В свою очередь, немцы и евреи за ненависть к себе платили презрением к «шляхтичам-полячишкам», якобы лишенным деловых качеств, предпринимательских способностей. Предубеждения и предрассудки были взаимными — реальность была весьма сложной.
Однако Реймонт нередко упрощает ее, впадает в схематизм. Портреты поляков, немцев, евреев в его изображении слишком резко очерчены и порой пристрастны, хотя и передают градус конфликта. Немец в романе — трудяга, еврей — мошенник, а поляк, разумеется, мечтатель, идеалист.