Чтение онлайн

На черных кушетках и низких креслах молча сидели несколько человек в самых непринужденных позах, один даже лежал на ковре, покрывавшем весь пол; ковер тоже был черный, только в середине был вышит огромный букет красных орхидей — как будто диковинные, уродливые, извивающиеся черви ползали по комнате.

— Вилли, ты мог бы перекувырнуться, приветствуя Мелю, — заметила Ружа.

Вильгельм Мюллер, огромный светловолосый детина в облегающем костюме велосипедиста, встал с кресла, бросился на ковер, трижды перекувырнулся с ловкостью профессионального гимнаста и, став на ноги, по-цирковому раскланялся.

— Браво, Мюллер! — крикнул лежавший на ковре у окна мужчина и закурил папиросу.

— Меля, иди поцелуй меня! — позвала дебелая девица, полулежавшая в кресле-качалке, и лениво подставила Меле щеку.

Меля ее поцеловала и села на кушетку рядом с Высоцким, который, склонясь над маленькой, худенькой, румяной блондинкой, положившей ноги на табуретку, что-то ей шептал, ежеминутно отряхивая лацканы, засовывая в рукава довольно грязные манжеты и энергично подкручивая светлые усики.

— С точки зрения собственно феминистической, — доказывал он, — между женщиной и мужчиной не должно быть никаких различий в правах.

— Пусть так, но какой же ты, Мечек, нудный! — пожаловалась блондинка.

— Ты не поздоровался со мной, Мечек! — прошептала Меля.

— Прошу прощения, пани Меля, тут вот я никак не могу убедить панну Фелю.

— С Высоцкого двойной штраф: Мелю он назвал «пани», а Фелю «панной». Плати, Мечек! — закричала Ружа, подбежав к нему.

— Заплачу, Ружа, сейчас заплачу. — И Высоцкий принялся расстегивать пиджак и шарить по карманам.

— Ну, Мечек, не расстегивайся до конца, это совсем не интересно, — прощебетала Феля.

— Я за тебя заплачу, если у тебя нет денег.

— Спасибо, Меля, деньги у меня есть — меня этой ночью вызывали к больному.

— Ружа, ну долго мне еще скучать? — простонала Тони в кресле-качалке.

— Вилли, развлекай Тони, слышишь ты, бездельник!

— Не хочу, мне надо потянуться, а то поясница болит.

— Почему это у тебя болит поясница?

— У него, Тони, поясница болит по той же причине, что у тебя, — рассмеялась Феля.

— Надо ему сделать массаж.

— Я бы хотела иметь твою фотографию, Вилли, ты сегодня замечательно выглядишь, — прошептала Ружа, и в ее больших серых глазах вспыхнули зеленоватые искры; она закусила губу, узкий рот будто красной чертой рассекал ее продолговатое, до прозрачности бледное лицо, которое окружал ярко-медный ореол волос, разделенных посередине пробором и зачесанных на виски и на уши, так что лишь розовые мочки сверкали огромными сапфирами в бриллиантовом обрамлении.

— Сфотографируйте меня в такой позе! — воскликнул Вилли, ложась на ковер навзничь, и, подложив под голову руки, громко и весело смеясь, растянулся во весь рост.

— Девочки, сядьте возле меня! Идите сюда, синички!

— Он сегодня такой красивый, — проговорила Тони, склоняясь над его светлым, молодым, типично немецким лицом.

— Он слишком молод! — воскликнула Феля.

— А ты предпочитаешь Высоцкого?

— Ну, у Высоцкого такие тонкие ноги!

— Тихо, Феля, не говори глупостей.

— Почему?

— Просто потому, что неприлично.

— Дорогая моя Ружа, ну почему неприлично? Я знаю, что мужчины говорят про нас, мне Бернард все рассказывает, недавно он мне рассказал такой смешной анекдот, я просто умирала со смеху.

— Расскажи, Феля, — зевая от скуки, попросила Тони.

— Знаешь, малышка, если ты при мне расскажешь, так я тебе больше никогда ничего не расскажу, — запротестовал лежавший на ковре Бернард.

— Он стыдится! Ха, ха, ха! — Феля вскочила с кушетки и закружилась по комнате как сумасшедшая, опрокидывая мебель и валясь на Тони.

— Феля, чего ты дурачишься?

— Мне скучно, Ружа, я бешусь от скуки.

Феля села на кипу плюшевых подушек, которые ей пододвинул лакей.

— Откуда у тебя, Вилли, этот шрам? — спросила Феля, проводя длинным тонким пальцем по красному рубцу, пересекавшему его лицо от уха до небольших растрепанных усиков.

— От сабли, — ответил он, пытаясь схватить ее палец зубами.

— Из-за женщины?

— Конечно. Пусть Бернард расскажет, он был моим секундантом, да наболтал столько, что все берлинские гуляки знали об этом деле.

— Расскажи, Бернард.

— Оставьте меня, мне некогда, проворчал Бернард, перевернулся навзничь и уставился в потолок, на котором вслед за золотой колесницей Амура летели стаи голых крылатых нимф; Бернард курил одну папиросу за другой, их подавал ему и зажигал стоявший в дверях лакей, одетый в красную французскую ливрею. — К тому же история эта слишком скандальная.

— Вилли, мы же с тобой условились, устраивая наши собрания, что должны говорить друг другу все-все, — напомнила Тони, придвигаясь поближе вместе со своим креслом.

— Расскажи ты, Вильгельм, тогда я в награду выйду за тебя замуж. — И Ружа как-то странно засмеялась.

— Я бы женился на тебе, Ружа, в тебе сидит изрядный чертенок.

— А приданое у меня еще изрядней, — с издевкой заметила Ружа.

— Ну, такая скука! Вилли, изобрази свинью, ну же, дорогой, изобрази свинью! — стонала Тони, потягиваясь в качалке так самозабвенно, что большая пуговица в виде камеи отскочила от ее корсажа.

Ей было невероятно скучно, и она жалобным голосом, настырно, как ребенок, просила:

— Изобрази свинью, Вилли, изобрази свинью!

Вильгельм стал на четвереньки, выгнул спину и короткими, неуклюжими прыжками, превосходно подражая движениям старой свиньи, принялся кружить по комнате и повизгивать.

Тони покатывалась от безумного хохота. Ружа изо всех сил хлопала в ладоши, а Феля колотила пятками по ковру и подпрыгивала от удовольствия. Ее короткие волосы рассыпались, закрыв светло-желтой метелкой розовое, сияющее лицо.