Чтение онлайн

— Ферфлюхт! [22] Выставить его за дверь! — крикнул Бухольц.

— Молчи, вор! — прорычал Горн, хватая тяжелый табурет и готовясь ударить, если его тронут. — Молчи, швабская морда! Ты, шакал! — И, швырнув табурет под стол, он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что из нее вылетели стекла.

Боровецкого к этому времени в конторе уже не было.

Бухольц, не помня себя от ярости, со стоном откинулся, сил у него хватило лишь на то, чтобы нажать кнопку электрического звонка и сдавленным, охрипшим голосом прошептать:

— Полиция!

В опустевшей конторе надолго воцарилась тишина. Прибежавший испуганный лакей стоял неподвижно, не зная, что делать; он смотрел на синее лицо Бухольца и его искривленный от боли рот. Наконец Бухольц пришел в себя, открыл глаза, оглядел пустую комнату, сел поудобней в кресле и, еще минуту помолчав, ласково позвал:

— Аугуст!

Лакей приблизился со страхом — он знал, что, когда хозяин кличет его по имени и прикидывается добреньким, тут-то он опасней всего.

— Где пан Горн?

— Вы, вельможный пан, его прогнали, и он ушел.

— Хорошо. А где пан Боровецкий?

— Он только заглянул сюда и сразу ушел, наверно, на обед пошел, двенадцать давно било, гудки давно гудели на перерыв, — нарочно растягивал свой ответ Аугуст.

— Хорошо. Стань поближе.

Лакей вздрогнул, но повиновался.

— Слушаю вас! — покорно сказал он.

— Я велел тебе выставить этого пса. Ты почему не послушался, а?

— Он, вельможный пан, сам ушел, — со слезами на глазах оправдывался лакей.

— Молчать! — крикнул Бухольц и изо всех сил ударил его палкой по лицу.

Аугуст невольно попятился.

— Стой, иди сюда, поближе!

И когда лакей, устрашенный, опять приблизился, Бухольц схватил его за руку и стал нещадно колотить палкой.

Аугуст даже не пытался вырваться, только отвернулся, чтобы скрыть слезы, струившиеся по бритым щекам, а когда Бухольц, смертельно утомившись, прекратил избиение и со стоном откинулся в кресле, Аугуст стал укутывать ему ноги фланелью, которая от резких движений размоталась.

Между тем Кароль, предусмотрительно удалившийся, чтобы не быть свидетелем скандала, поехал на обед.

Обедал он в так называемой «колонии» на Спацеровой улице.

«Колония» состояла из десятка женщин-полек, выброшенных судьбою из разных концов страны на лодзинские берега.

В большинстве то были неудачницы, знавшие лучшие времена: вдовы, разорившиеся помещицы, бывшие богачки, бывшие важные дамы, старые девы и молодые девушки, приехавшие в Лодзь в поисках работы. Нужда объединила их и сравняла общественно-кастовые различия.

На Спацеровой улице они снимали целый этаж дома, напоминавший гостиницу, — длинный коридор вдоль всего этажа заканчивался большой комнатой в торце, которая служила общей столовой.

Кароль и Мориц столовались там вместе с несколькими приятелями.

Кароль слегка запоздал — все прочие столовники уже сидели за большим круглым столом.

Обед ели торопясь, молча, ни у кого не было времени на разговоры, все озабоченно прислушивались, приподымая голову, не гудят ли уже гудки.

Кароль сел рядом с баронессой, которая в субботу задавала тон в ложе, молча пожал несколько протянутых ему рук, кивнул тем, кто сидел подальше, и принялся за обед.

— Горн еще не приходил? — спросил кто-то через стол у пани Лапинской.

— Что-то он нынче опаздывает, — ответила она.

— А он придет только вечером, — сообщила молодая девушка с коротко остриженными волосами, которые она ежеминутно откидывала со лба.

— Почему, Кама?

— Он собирался сегодня устроить Бухольцу скандал и отказаться от места.

— Он вам об этом говорил? — живо спросил Кароль.

— Такой у него был план.

— Я вижу, он никогда ничего не делает без плана — воплощенная методичность.

— Вот что значит немчура!

— Ох, тетя, пан Серпинский назвал Горна немчурой! — возмутилась Кама.

— Немчура и есть: даже в гневе у него методичность.

— Ба, я однажды видел, как он у нас в конторе ссорился с Мюллером.

— А я только что оставил его в такой же стычке с Бухольцем.

— И что же там случилось, пан Кароль? — с живостью воскликнула Кама; подбежав к Боровецкому, она запустила ему в волосы свою маленькую, почти детскую ручку и, тряся его голову, шаловливо заныла: — Тетя, пусть Кароль нам расскажет!

Несколько пар глаз обернулось к ним.

— При мне еще ничего не случилось, а вот после моего ухода — этого я не знаю. Разговор был серьезный. Горн от всего сердца убеждал Бухольца, что он вор и швабская морда.

— Ха, ха, браво, Горн, храбрый малый!

— Благородная кровь, милостивый государь, она себя покажет так или иначе, — с удовольствием пробурчал Серпинский, утирая пышные крашеные черные усы.

— А я вас люблю, потому что вы настоящий аристократ. Правда, тетя?

— И я Каму люблю, милостивые пани, уж поверьте…

— Люблю так или иначе, — со смехом докончила Кама.

— У Горна не столько храбрости, сколько бессмысленного задора, — с досадой сказал Кароль.

— Мы запрещаем так говорить о Горне! — хором закричали женщины, глядя на Каму, которая, отпустив голову Кароля, резко отскочила и, вся раскрасневшаяся, с горящими глазами, сердито воззрилась на него.

— Я от своих слов не отказываюсь и готов доказать, что я прав. Если он хотел оставить службу — он мог это сделать, если у него были претензии к Бухольцу — он мог их высказать: с Бухольцем легче договориться, чем с другими, потому что Бухольц умный человек. Но зачем было устраивать такой скандал — разве что из тщеславия, чтобы в Лодзи о нем говорили. Да, мальчишки будут дивиться его смелости и отваге. Великое геройство — отругать больного старика. Бухольц ему никогда этого не простит, будет мстить до самой смерти, память у него хорошая.